Денис Давыдов был автором главных песен моего детства. Отец был актером Театра на Таганке и регулярно давал концерты для трудовых коллективов. Помню Подшпиниковый завод, какую-то больницу, Бородинскую Панораму.

Пел и современных бардов – Бачурина, Долина, Качана, Высоцкого, и классику. Из классики я больше всего любил «Дорожные жалобы» Пушкина и песни на стихи Дениса Давыдова. Отец пел их без всякого налета романса и игривости, с совершенно кавалерийской яростью: «Ради Бога, трубку дай, ставь бутылки перед нами»… «Бурцев, ёра, забияка…», ну и, конечно же: «Я люблю кровавый бой, я рожден для службы царской». Давыдов, кстати, сам отлично играл на гитаре и пел, так что, возможно, некоторые из этих стихов пелись и им самим.

В отличие от советского фильма «Эскадрон гусар летучих», где Давыдова отцензурировали по случаю тогдашней дружбы с Францией: «пусть французы удалые», отец всегда пел оригинал: «За тебя на черта рад, наша Матушка – Россия, пусть французишки гнилые к нам пожалуют назад» .
Особенно сильное впечатление произвел концерт в Бородинской Панораме.

Эти песни исполнялись прямо в выставочном зале, посвященном послебородинским событиям, на фоне портрета Давыдова и других партизан и картин замерзающей наполеоновской армии. Во многом репликой этих детских впечатлений стал фильм «1812. Первая Отечественная» в котором фигура Дениса Давыдова занимает значимое место.

«Под Бородиным дело шло – быть или не быть России. Это сражение – наше собственное, наше родное сражение. В эту священную лотерею мы были вкладчиками всего нераздельного с нашим политическим существованием: всей нашей прошедшей славы, всей нашей настоящей народной чести, народной гордости, величия имени русского, – всего нашего будущего предназначения» – писал Давыдов.

У Давыдова было много непонятных слов:

Понтируй, как понтируешь,
Фланкируй, как фланкируешь,
В мирных днях не унывай
А в бою качай-валяй!

Понтировать – играть в карты против банкомета. Фланкировать – не нападать на противника с флангов, как можно подумать, а выполнять приемы с пикой сидя на коне. В другой песне, «К Бурцеву» присутствовали арак – он же ракия; ташка с царским вензелём – гусарская кожаная сумка, наконец «ужасных пять бокалов пуншевых» – огроменных посудин, в которых варился и из которых разливался пунш. Но, судя по сделанной в начале заявке, пить из этих бокалов Давыдов с Бурцевым собирались отнюдь не слабенький пунш, а как раз арак.

Не удивительно, что столкнувшись с новым поколением Денис Васильевич горестно сокрушался: «Жомини да Жомини! А об водке – ни полслова!». Я, кстати, читал немного военного теоретика Жомини, а водку пью редко. Впрочем и Давыдов, если присмотреться, больше бравировал – с теорией у этого закаленного воина, решившего перенести в Россию тактику испанской партизанской войны, было всё более чем в порядке.

Данная книга – не просто сборник стихотворений поэта-гусара. Центральное место в ней занимает его военно-мемуарная проза. Записки о Суворове, о Ермолове, невероятно сочное описание сражения под Прейсиш-Эйлау, наконец – записки о 1812 годе, в частности разбор вопроса – мороз ли истребил французскую армию. С документами в руках Давыдов показал, что от Москвы до Березины сильных морозов было всего 5 дней и уполовинивание наполеоновской армии такими незначительными холодами объяснить нельзя.

На самом деле французская система военного снабжения эпохи революции и Наполеона была очень слабой, опиравшейся на использование местных ресурсов, и, в условиях России, это превратилось в критическую уязвимость, которой и воспользовались «гончие Кутузова» – партизаны, плотно обложившие французского «волка на псарне».

Я с увлечением прочел мемуарные записи Давыдова о Суворове, Каменском, Кульневе, Сражении при Прейсишщ Эйлау и, наконец, записки о партизанской войне. И еще раз поразился тому, насколько фигура этого поэта, мемуариста гусара и партизана пронизана беспримесным, ярким и осознанно страстным русским патриотизмом.

Денис Давыдов, как известно, был «изобретателем» русской партизанской войны (хотя формально первым партизаном может считаться Винценгероде). Разумеется, сама идея партизанщины была реализована с 1809 гг. в Испании. К 1812 испанский опыт гремел уже по всей Европе. Но Давыдов создал своеобразную вариацию партизанщины. Испанские партизаны были крестьяне, руководимые католическими священниками. Давыдов придумал засылать в тыл врага регулярные военные отряды, действующие во взаимодействии с крестьянами и опирающиеся на поддержку местного населения. Такой метод оказался гораздо эффективней.

При этом Давыдов стал первым в истории практическим славянофилом. Крестьяне воспринимали европейскую форму его отряда как французскую (к сведению тех, кто сейчас говорит, что «русская национальная одежда – военный мундир войны 1812 года») – и Давыдов первым из послепетровских дворян на практике приблизился к народу. «Я на опыте узнал, что в Народной войне должно не только говорить языком черни, но приноравливаться к ней и в обычаях и в одежде. Я надел мужичий кафтан, стал отпускать бороду, вместо ордена св. Анны повесил образ св. Николая и заговорил с ними языком народным».

Давыдов с одинаковым увлечением сражался и писал, причем не только стихи, но и мемуары. После наполеоновских войн он еще дважды призывался на службу. В 1826 – в персидскую войну, которую, однако, покинул вслед за своим двоюродным братом А.П. Ермоловым, отправленным в отставку. В 1831 Давыдов принял активное участие в подавлении польского мятежа, получив в этом походе звание генерал-лейтенанта. Впрочем, после женитьбы в 1819 году на Софье Чирковой, с которой он произвел 9 детей, Давыдов гораздо больше интересовался семейной жизнью, чем войной и умер, вопреки собственной декларации, “на постеле господином”.

Интересно, что одним из последних стихотворений Давыдова, написанным в 1836 г., стала “Современная песня”, ядовитый саркастический памфлет против салонного либерализма.

Всякий маменькин сынок,
Всякий обирала,
Модных бредней дурачок,
Корчит либерала.

Деспотизма супостат,
Равенства оратор, —
Вздулся, слеп и бородат,
Гордый регистратор.

Томы Тьера и Рабо
Он на память знает
И, как ярый Мирабо,
Вольность прославляет.

А глядишь: наш Мирабо
Старого Гаврило
За измятое жабо
Хлещет в ус да в рыло.

А глядишь: наш Лафает
Брут или Фабриций
Мужиков под пресс кладет
Вместе с свекловицей.