Василий Розанов. Русский Нил

Василий Розанов. Русский Нил

100 лет назад в Сергиевом Посаде умер Василий Розанов.
Признаться честно, я никогда не любил Розанова. Вся розановская струя в русской литературе и публицистике — Галковский, Крылов, Ольшанский, меня в этом смысле удивляла.

Раздражали розановская двусмысленность и двуличность, метания между юдофобией и юдофилией, слезливость и саможаление, неоязыческая муть, совершенно непонятная в виду моей влюбленности в ортодоксию.

Когда я был моложе, Розанов казался слишком глупым для меня. Теперь я кажусь себе слишком глупым для Розанова. Возможно мне не хватает ума, чтобы мыслить неправильно и таланта, чтобы двоиться. Возможно, я не умею мыслить как Розанов по тем же причинам, по каким не вожу машину — расшибусь.

Однако я регулярно открываю Розанова и нахожу у него чудо мысли.

«Посмотришь на русского человека острым глазком… Посмотрит он на тебя острым глазком… И всё понятно. И не надо никаких слов.
Вот чего нельзя с иностранцем».

А оказавшись два года назад на его и Леонтьева могиле искренне и от всей души молился.

Да. Я устроен по другому. Не лучше, возможно, просто по другому. Розанов был женат вторично, то есть по тогдашним законам неженат. И за это по сути возненавидел Церковь, чьи законы встали на пути его семейного. Я женат, если верить википедии, в четвертый раз, и моя жизнь это такая чреда личных катастроф, однако Церковь — это единственное, что я по настоящему люблю. Ещё Россию и русских, но Россия и русские и есть Церковь, а Церковь и есть русские и Россия. Ломать святой дом только потому, что он устроен не по твоим грехам…Так ты ведь потому в него и пришел, что он так устроен — был бы он устроен по другому, ты бы в него и не пошел бы.

Розанов и евреи. Я никогда не понимал ни его ненависти, ни притяжения, потому что жил уже в советски-постсоветской среде, учился в школе, которую все в глаза называли «ешивой» и попросту евреев никогда не боялся. Они меня боялись. Вот Зильбертруд всем рассказывал, что придет Холмогоров и зарубит его топором. А я Зильбертруда не боялся. Но ужас Розанова из его контекста мне понятен и понятен его стокгольмский синдром.

В результате я всю жизнь цитирую Розанова даже и не любя. Чудо цитаты. Перлы. Выкопанные в ворохе тех самых опавших листьев (а ведь среди опавших листьев большая часть — полусгнившие). Если бы я имел привычку собирать в книги всё, что прочел и записал (не дай Бог кому-то придет в голову посмертно издавать мои соцсети — позор будет), тоже мусора было бы изрядно, да и в опубликованном мусора больше половины.

А у Розанова есть чистые есть жемчужины.

«У нас нет совсем мечты своей родины. И на голом месте выросла космополитическая мечтательность.
У греков есть она. Была у римлян. У евреев есть.
У француза — «сhere France», у англичан- «Старая Англия». У немцев-«наш старый Фриц». Только у прошедшего русскую гимназию и университет — «проклятая Россия».
Как же удивляться, что всякий русский с 16-ти лет пристает к партии «ниспровержения государcтвенного строя».
Щедрин смеялся над этим. «Девочка 16-ти лет задумала сокрушение государственного строя Хи-хи-хи! Го-го-го!»
Но ведь Перовская почти 16-ти лет командовала 1-м марта. Да и сатирик отлично все познал — «Почитав у вас об отечестве, десятилетний полезет на cтену».
У нас слово «отечество» узнается одновременно со словом «проклятие»
Посмотрите названия журналов «Тарантул», «Оса» Целое издательство-«Скорпион» Еще какое-то среднеазиатское насекомое (был журнал) «Шиповник».
И все «жалят» Россию «Как бы и куда ей и пустить яда»
Дивиться ли, что она взбесилась.
И вот простая «История русского нигилизма»109
Жалит ее немец Жалит ее еврей. Жалит армянин, литовец Разворачивая челюсти, лезет с насмешкой хохол.
И в середине всех, распоясавшись, «сам русский» ступил сапожищем на лицо бабушки-Родины…

Я учился в Костромской гимназии, и в 1-м классe мы учили «Я человек, хотя и маленький, но у меня 32 зуба и 24 ребра»110 Потом-позвонки.
Только доучившись до VI класса, я бы узнал, что «был Сусанин», какие-то стихи о котором мы (дома и на улице) распевали еще до поступления в гимназию:
…не видно ни зги!»
…вскричали враги.
И сердце замирало от восторга о Сусанине, умирающем среди поляков.
Но до VI класса (т. е. в Костроме) я не доучился. И очень многие гимназисты до IV-го класса не доходят: все они знают, что у человека «32 позвонка», и не знают, как Сусанин спас царскую семью.
Потом Симбирская гимназия (II и III классы) — и я не знал ничего о Симбирске, о Волге (только учили-«3600 верст», да и это в IV-м классе). Не знал, куда и как протекает прелестная местная речка, любимица горожан,-Свияга.
Потом Нижегородская гимназия. Там мне ставили двойки по латыни, и я увлекался Боклем! Даже странно было бы сравнивать «Минина и Пожарского» с Боклем: Бокль был подобен «по гордости и славе» с Вавилоном, а те, свои князья,- скучные мещане «нашего закоулка».
Я до тошноты ненавидел «Минина и Пожарского» — и собственно за то, что они не написали никакой великой книги вроде «Истории цивилизации в Англии».
Потом университет. «У них была реформация, а у нас нечесаный поп Аввакум». Там — римляне, у русских же — Чичиковы.
Как не взять бомбу; как не примкнуть к партии «ниспровержения существующего строя».
В основе просто.
Учась в Симбирске — ничего о Свияге, о городе, о родных (тамошних) поэтах — Аксаковых, Карамзине, Языкове, о Волге-там уже прекрасной и великой.
Учась в Костроме — не знал, что это имя — еще имя языческой богини; ничего — о Ипатьевском монастыре. О чудотворном образе (местной) Феодоровской Божией Матери — ничего.
Учась в Нижнем — ничего о «Новгороде низовыя земли», о «Макарии, откуда ярмарка», об Унже (река) и ее староверах.
С 10-ти лет, как какое-то Небо, и Вера, и Религия:
«Я человек, хотя и маленький, но у меня 24 ребра и 32 зуба», или наоборот, черт бы их брал, черт бы их драл».

В Розанове очень важно это Поволжское начало. Именно оно, его костромское происхождение, задаёт его вкус к плотному быту, нечто кустодиевское в его вкусе жизни, когда пудовую восковую свечку и запах из просвирной он предпочтет Халкидонскому Догмату.

Мы сейчас совершенно этого не помним и не осознаем, так как большевики совершенно убили старую Волгу, бывшую некогда средоточием России, её центром и её променадом, пространством благополучия и достатка, её вкуса жизни. Мы можем представить этот приволжский мир только по литературе и отчасти по живописи, как у того же Кустодиева, но лишь малыми обрывками. Между тем, Розанов был поволжец вырванный из этого мира, но сохранивший его неосознанные предрассудки, его стиль, его ценности, и перенесший их в своё «большое» мышление.


Это «волжское» самосознание отразилось у него в очерках «Русский Нил», опубликованных в 1907 году как путевые впечатления от плавания на волжском пароходе. Думается этот очерк — своего рода ключ ко всему розановскому мировоззрению:

«Волга наша издревле получила прозвание «кормилицы». «Кормилица-Волга»… Кроме этого названия, она носит другое и еще более священное — матери: «матушка-Волга»… Так почувствовал ее народ в отношении к своему собирательному, множественному, умирающему и рождающемуся существу. «Мы рождаемся и умираем, как мухи, а она, матушка, все стоит (течет)»-так определил смертный и кратковременный человек свое отношение к ней, как к чему-то вечному и бессмертному, как к вечно сущему а живому, тельному условию своего бытия и своей работы. «Мы — дети ее; кормимся ею. Она — наша матушка и кормилица». Что-то неизмеримое, вечное, питающее…
Много священного и чего-то хозяйственного. И «кормилицею», и «матушкою» народ наш зовет великую реку за то, что она родит из себя какое-то неизмеримое хозяйство, в котором есть приложение и полуслепому 80-летнему старику, чинящему невод, и богачу, ведущему многомиллионные обороты; и все это «хозяйство» связано и развязано, обобщено одним духом и одною питающею влагою вот этого тела «Волги», и вместе бесконечно разнообразно, свободно, то тихо, задумчиво, то шумно и хлопотливо, смотря по индивидуальности участвующих в «хозяйстве» лип и по избранной в этом хозяйстве отрасли. И вот наш народ, все условия работы которого так тяжки по физической природе страны и климату и который так беден, назвал с неизмеримою благодарностью великую реку священными именами за ту помощь в работе, какую она дает ему, и за те неисчислимые источники пропитания, какие она открыла ему в разнообразных промыслах, с нею связанных. И «матушка» она, и «кормилица» она потому, что открыла для человеческого труда неизмеримое поприще, все двинув собою, и как-то благородно двинув, мягко, неторопливо, непринужденно, неповелительно».

Вот она тайна самого Розанова — «много священного и чего-то хозяйственного», связанного с материнской рождающей и кормящей стихией. Оказывается его культ — это не культ быта, но культ хозяйства, возделывания в согласии с природой и сакрализация этой хозяйствующей природы. Отсюда его идеологический уклон к язычеству. Вырасти Розанов, к примеру, в Поморье, у стен Соловецкого монастыря, или, к примеру, рядом с Валаамом, он лучше бы узнал что такое хозяйство духовного, монашеского типа, торжествующее даже над самой неблагодарной и суровой природой.

И его подход к Христианству был бы в течение жизни совсем иным.
С годами меня всё больше поражало, сколько он сам работал. Большая семья. Надо держать. И он работал день и ночь, ночь и день. От количества написанных им статей приходишь в растерянность. Мне бы не достало двусмысленности писать как он одновременно в «Новое время» и к социалистам, что, когда вскрылось, вызвало изрядный скандал. Но мотив, почему человек так мог поступить, очень хорошо понятен. Работать надо, семью кормить, остальное не важно.
Розанов был певцом того самого мироощущения с которым «разобралась» революция босяков и недоучек — трудового, работящего, сосредоточенного на собственности. Отсюда его самые болезненные и убийственно точные замечания о русском характере:

В России вся собственность выросла из «выпросил», или «подарил», или кого-нибудь «обобрал». Труда собственности очень мало. И от этого она не крепка и не уважается… Вечно мечтает, и всегда одна мысль: — как бы уклониться от работы.

Торжество нетрудового начала над трудовым и сгубило Россию и убило самого Розанова. В какой-то момент налаженная фабрика писательского беспробудного труда сломалась и он просто умер с голоду. Большая часть революционных смертей это были смерти работящих людей, которые привыкли работать, но работа вдруг исчезла, её упразднили, уничтожили, запретили. И эти люди попросту умерли.

Дорогой, милый, Борис Александрович!
Поищите, поспрашивайте, — купца, домовладельца, — сами подумайте, поразмышляйте: душа моя полна глубокого отчаяния, и с 4-мя детьми (2-я дочь, Вера, ушла в монастырь и счастлива) я замерзаю, в холоде и голоде. Неужели ни один человек в России не захочет и не сможет меня спасти? Что делать: научите, спасите, осветите пути жизни. Воображение мое полно мыслей, я могу и многое могу: но я — ничего не умею. Однако способен чистить сапоги, ставить самовары, даже носить воду, и вообще способен к «домашним услугам». Не говоря о «чудных вымыслах», к которым храню дар как Фет. Крепостное право я всегда рассматривал как естественное и не унизительное положение для таких лиц или субъектов как я: ну, что же, мы не находим себе места в мире, мы не находим модуса, формы труда. Мы не можем изобрести, придумать: как нам жить? И мы можем стать только за спину другого, сказав: «веди, защити, сохрани. Мы будем тебе покорны во всем. Послушны, работящи (о лени нет и вопроса). Мы будем все делать тебе. А ты дай нам, и с семьей, которая тоже идет в крепость тебе, — пропитание, хлеб, тепло, защиту».
из письма Розанова В. В. – Б. А. Садовскому
декабрь 1917 г.

Молодому человеку обычно совершенно непонятная эта розановская жалость к себе.

Но тот Розанов, которого как правило все и читают, начиная с «Уединенного», это старый и измученный человек 55-60 лет. Это мысли когда уже устаешь всю жизнь тащить воз, когда понимаешь, что вроде и был чего-то достоин — уж точно не меньше, чем те, кто прошли мимо тебя по жизни маршем, но ничего не удостоился, когда просто уже нету сил и правда становится жалко себя до слез.

Можно, конечно, не давать воли этому чувству и настроению, скрывать его, прятать, храбриться. Но нешто храбрящиеся заканчивают лучше, чем не храбрящиеся.

Самое страшное, что вскрыл Розанов в структуре русской жизни ХХ века — это то, что русского человека некому пожалеть, кроме его самого. Ну может быть только жене, когда она не лежит умотанная бытом.

И ужасный конец.

С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою Историею железный занавес.
— Представление окончилось.
Публика встала.
— Пора одевать шубы и возвращаться домой.
Оглянулись.
Но ни шуб, ни домов не оказалось.

Человек, который всю жизнь зарабатывал тем, что писал, обнаружил, что писать больше некуда и прокормить-защитить-спасти семью попросту не может.

Даже если бы у меня до старости сохранялось это юношеское глупое неприятие Розанова, то и тогда я был бы в ужасе и сострадании от этого конца.

«К читателю, если он друг. — В этот страшный, потрясающий год, от многих лиц, и знакомых, и вовсе неизвестных мне, я получил, по какой-то догадке сердца, помощь и денежную, и съестными продуктами. И не могу скрыть, что без таковой помощи я не мог бы, не сумел бы перебыть этот год. Мысли, и страхи, и тоска самоубийства уже мелькали, давили….
Устал. Не могу. 2—3 горсти муки, 2—3 горсти крупы, пять круто испеченных яиц может часто спасти день мой. Что-то золотое брезжится мне в будущей России. Какой-то в своем роде “апокалипсический переворот” уже в воззрениях исторических не одной России, но и Европы. Сохрани, читатель, своего писателя, и что-то завершающее мне брезжится в последних днях моей жизни. В. Р. Сергиев Посад, Московск. губ., Красюковка, Полевая ул., дом свящ. Беляева».

И это самое важное в Розанове. Прав он был или неправ. Чем был хорош и чем был плох. Он был цветком русской мысли, которому дОлжно было расцветать в нашем вертограде. Нянчить детей. Сидеть за нумизматикой. Выходить на веранду. Пить чай с вареньем. Густо намазать варенье на хлеб и закусывать им душистый теплородный чай.

Он был цветком нормальной русской жизни. Жизни с Царем. Жизни с Родиной. Жизни с Верой. Все его метания были полетами бабочки в границах светлого благоухающего луга и ей не надлежало вылетать в ледяную пустыню.

Вот этих вот «Пяти Круто Испеченных Яиц» быть было не должно.
Он отлично это понимал, записывая, что без Царя и Царевен как смысла и средоточия Русской Жизни — всё, что он делает — не нужно и бессмысленно.

«Сижу и плачу, сижу и плачу как о совершенно ненужном и о всем мною написанном (классифицирую отзывы — по годам — печать обо мне). Никогда я не думал, что Государь так нужен для меня: но вот его нет — и для меня как нет России. Совершенно нет, и для меня в мечте не нужно всей моей литературной деятельности. Просто я не хочу, чтобы она была. Я не хочу ее дпя республики, а для царя, царицы, царевича, царевен. Никогда я не думал, чтобы «без царя был нужен и народ»: но вот для меня вполне не нужен и народ. Без царя я не могу жить. Посему я думаю, что царь непременно вернется, что без царя не выживет Россия, задохнется. И даже — не нужно, чтобы она была без царя».

Я не Розанов. Я, как пишут в энциклопедиях, «политический деятель».

Я сделаю всё, что смогу, чтобы Пяти Круто Испеченных Яиц не случилось. Ни со мной, ни с Розановыми нашего времени.

Успею ли? Бог весть.

Вы можете поддержать проекты Егора Холмогорова — сайт «100 книг», Атомный Православный Подкаст, Youtube-канал со стримами и лекциями — оформив подписку на сайте Патреон

www.patreon.com/100knig

Подписка начинается от 1$ — а более щедрым патронам мы еще и раздаем мои книжки, когда они выходят.

Или оформить подписку на платформе Boosty (варианты поддержки от 100 руб)

https://boosty.to/100knig

Так же вы можете сделать прямое разовое пожертвование на карту

4276 3800 5886 3064

или Яндекс-кошелек (Ю-money)

41001239154037

Спасибо вам за вашу поддержку, этот сайт жив только благодаря ей!


Фаина Савенкова, Александр Конторович. Стоящие за твоим плечом Нет комментариев

Фаина Савенкова, Александр Конторович. Стоящие за твоим плечом

Михаил Меньшиков. Письма к русской нации Нет комментариев

Михаил Меньшиков. Письма к русской нации

А.А. Зализняк. Древненовгородский диалект Нет комментариев

А.А. Зализняк. Древненовгородский диалект

Никита Хониат. История Нет комментариев

Никита Хониат. История

No Comment

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Метки

Ваш браузер не поддерживает тег HTML5 CANVAS.

Егор Холмогоров. Категории русской цивилизации