Конрад Лоренц. Агрессия (так называемое «зло»)

К. . Агрессия (так называемое «зло»). М., «Прогресс», «Универс», 1994

Знаменитая книга Конрада Лоренца (1903-1989) австрийского этолога, лауреата Нобелевской премии, посвящена механизмам возникновения агрессии в животном мире с понятными аллюзиями на мир человеческий. Лоренц, как известно, в эпоху Третьего Рейха был членом НСДАП, работал в Кенигсберге, а затем в Австрии. И, хотя, потом постоянно подчеркивал свое отречение от нацизма, в книге отчетливо ощущается, что подлинной целью исследований, легших в её основу, было не столько животных, сколько разработка методик управления человеческим поведением. Однако от самых рискованных тем Лоренцу, в итоге, удалось дистанцироваться и в массовом сознании он остался прежде всего как автор милых и смешных книг про животных и про то как выбирать домашних питомцев и дружить  ними, так сказать «очень ученый Даррелл» — «Кольцо царя Соломона», «Человек находит друга».

Однако книга « (так называемое «»)» в деликатной форме приоткрывает завесу над центром научных, философских и социальных интересов Лоренца. Она написана со всем великолепием немецкого интеллектуализма, с невероятным изяществом стиля и богатством внутренней культуры, с удивительной наблюдательностью и, в то же время, с непревзойденным исследовательским холодом. В отличие от многих других книг Лоренца, здесь отлично понимаешь, что автор не «любит» животных, а изучает их и понимаешь, как повезло (в том числе и самому Лоренцу), что он избрал специальностью изучение зверушек, а не людей.

Самый существенный вывод Лоренца — агрессия не межвидовое, а внутривидовое явление. Большинство видов агрессивны к представителям своего вида, в то время как представителей чужого вида игнорируют, либо на них охотятся, но без всякой агрессии, ровно в мере и степени необходимой для питания.

По настоящему инфернальна именно внутривидовая агрессия, которая, впрочем, имеет и положительные функции — она устраняет слабых, способствует разделу территории на участки достаточные для пропитания, выделяет иерархию из самых сильных и опытных, способных руководить сообществом животных.

Лоренц подчеркивает, что агрессия спонтанна, она не вызывается внешними раздражителями, а встроена в поведенческие механизмы. Если ее долго подавлять, то она выплеснется наружу — в то числе и на самых близких. В аквариуме где осталась только семейная пара из двух рыбок, муж жестоко убивает жену, потому что больше некого бить. Если агрессия запрещена, то она, как правило, переадресуется случайной жертве или неодушевленному предмету.

konrad-lorenz1Способом торможения агрессии является , в частности «дружбы», прекрасно описанный Лоренцом на примере «Триумфального крика» у гусей, которых он много лет исследовал в пойме Дуная (этому посвящена еще одна его прекрасная книга — «Год серого гуся»). Лоренц подчеркивает, что различение индивидуальности развивается только у тех видов, у которых высок уровень внутривидовой агрессии. Напротив, неагрессивные друг к другу виды «лиц» не различают.

Чем более серьезно «вооружение» того или иного вида, те более спокоен и избирателен он в выражении своей агрессии, тем более строгого этического кодекса в схватках он придерживается. И напротив, слабые и невооруженные виды в агрессии практически беспринципны. Проблема человека, на взгляд Лоренца, состоит в том, что будучи от природы слабым видом со слабой моралью агрессии, он благодаря технике стал технически наиболее вооруженным.

В «Агрессии» можно обнаружить прямо-таки полноценное биологическое и этологическое обоснование национализма. Ритуалы животных выполняют три функции: 1. Запрет борьбы между членами группы; 2. Удержание членов в замкнутом сообществе; 3. Отграничение этого сообщества от других подобных групп. Поскольку по Лоренцу агрессия носит, прежде всего, внутривидовой характер, направлена прежде всего на таких же как ты, то культурный ритуал тормозит эту внутреннюю агрессию, позволяет группе выступать заодно. Че сложнее и многообразней внутригрупповой ритуал, тем более миролюбива группа (в наше случае — нация) внутри и тем более солидарна в защите своих интересов.

Очень смешно описаны Лоренцом пары гусаков-гомосексуалистов, из какового описания трудно не сделать вывода, что противоестественное точно так же противоестественно и в природе. Гуси мужского пола, когда им не достается самка, начинают жить друг с другом (правда в настоящий половой контакт вступить практически никогда не могут — ни один не хочет и не может занять позицию самки). Главная сфера их парного общения — все более бурное выражение взаимных позитивных эмоций. И вот тут, как отмечает Лоренц, в какой-то момент срабатывает переключатель — на пике взаимного восторга они внезапно набрасываются друг на друга и начинают жестокую драку на грани убийства, после которой расходятся навсегда, демонстративно игнорируют друг друга. Характеристика, данная Лоренцом, полностью уничтожает распространяемый в последнее время миф о биологической естественности гомосексуализма. И в животном мире он является нарушением и ведет к негативным последствиям, в частности — к трансформации агрессии, столь очевидной у большинства гомосексуалистов, регулярно срывающихся на партнеров, а часто и убивающих их.

Несмотря на фанатичный (но очень поверхностный — я сильно сомневаюсь, что Лоренц в самом деле был дарвинистом) дарвинизм Лоренца, книга весьма полезна и антидарвинисту, хотя бы потому, что подход Лоренца не совместим с главенствующей доктриной дарвинистов-морганистов, о случайных мутациях, закрепляемых естественным отбором, как двигателей эволюции. Вводимые Лоренцом «Великие Конструкторы» эволюции конечно подобную случайность исключают. Лоренц последовательно показывает целесообразность большинства биологических форм и адаптаций, что, конечно же, невозможно совместить с представлением об эволюции, как генерации случайностей, из которых выживают лишь полезные — ведь даже полезные мутации вовсе не обязательно будут наиболее целессобразными. Требуется конструктор, инженер. А с появлением такой конструирующей фигуры основной тезис эволюционизма в котором он противостоит креационизму теряет смысл.

Практический политический вывод, который невозможно не сделать на основании работы Лоренца: курс на миграцию и убийственен для общества. Люди индифферентны к другим людям до тех пор, пока воспринимают их как абсолютно чужих. Мне даже не придет в голову не любить негров в экваториальной Африке. А вот когда начинается массовый завоз мигрантов, наделение их правами и статусами, отношение к ним как к своим — включаются все механизмы внутривидовой агрессии, по отношению к ним. Причем чем больше эта агрессия подавляется государством и толераторами, тем больше она накапливается. Чем более основательные усилия государство предпринимает для того, чтобы «интегрировать» мигрантов, тем больше оно усиливает агрессию к ним. Пропаганда толерантности — самый надежный путь довести ситуацию до взрыва. Пока мигрант абсолютно чужой, пока он воспринимается как мимолетный гость на нашей земле, он не вызывает раздражения. Чем более он «оседает», «адаптируется» и притязает на права своего, тем более очевидно, что перед наши вторжение — с одной стороны, и что это вторжение квази-своего развязывает внутривидовую агрессию в самой жестокой её форме. Деньги вложенные в «» — это деньги, вложенные в этническую войну с угрозой геноцида.

Интересно, впрочем, что долго рассуждая об агрессии как так называемом «зле» феномена подлинного Зла Лоренц фактически не касается. В рамках его концепции невозможно удовлетворительно объяснить склонность к причинению окружающим сильных немотивированных страданий, мучительство как личностный и социальный феномен. Спонтанная агрессия может быть весьма сильна, но она должна разряжаться по мере удовлетворения. Между тем, в человеческом обществе существуют особи и целые системы, для которых максимизация мучений других людей, не разрядка, а самозарядка механизма агрессии является нормой. Перед нами не так называемое, а просто Зло. И этого Зла Лоренц убедительно не объяснил. Впрочем, думаю, и не мог, поскольку объяснение не лежит в границах биологии и не может быть истолковано через трансформацию инстинктов.

Цитата:

10. КРЫСЫ

Где дьявол праздник свой справляет,
Он ярость партий распаляет —
И ужас потрясает мир.
Гёте

Существует тип социальной организации, характеризующийся такой формой агрессии, с которой мы ещё не встречались, а именно — коллективной борьбой одного сообщества против другого. Я постараюсь показать, что нарушения именно этой, социальной формы внутривидовой агрессии в самую первую очередь играют роль «Зла», в собственном смысле этого слова. Именно поэтому социальная организация такого рода представляет собой модель, на которой наглядно проявляются некоторые из опасностей, угрожающих нам самим. В своём поведении с членами собственного сообщества животные, о которых пойдёт речь, являются истинным образцом всех социальных добродетелей. Но они превращаются в настоящих извергов, когда им приходится иметь дело с членом любого другого сообщества, кроме своего. Сообщества такого типа всегда слишком многочисленны для того, чтобы каждое животное могло персонально знать всех остальных; принадлежность к определённой группе узнается по определённому запаху, свойствен ному всем её членам.

Про общественных насекомых с давних пор известно, что их сообщества, зачастую насчитывающие до нескольких миллионов членов, по сути дела являются семьями, поскольку состоят из потомков одной-единственной самки или одной пары, основавшей колонию. Давно известно и то, что у пчёл, термитов и муравьёв члены такой гигантской семьи узнают друг друга по характерному запаху улья — или соответственно муравейника — и что неизбежно смертоубийство,если, скажем, член чужой колонии по ошибке забредёт не в своё гнездо или если экспериментатор-человек поставит бесчеловечный опыт, перемешав две колонии.

Насколько я знаю, только с 1950-го года стало известно, что у млекопитающих — а именно у грызунов — тоже существуют гигантские семьи, которые ведут себя точно так же . Это важное открытие сделали почти одновременно и совершенно независимо друг от друга Ф.Штайнигер и и Эйбл-Эйбесфельдт; один на серых крысах, а другой на домовых мышах.

Эйбл, который в то время ещё работал на биологической станции Вильхельминенберг у Отто Кёнига, следовал здравому принципу жить в максимально близком контакте с изучаемыми животными; мышей, бегавших по его бараку, он не только не преследовал, но регулярно подкармливал и вёл себя так спокойно и осторожно, что в конце концов совершенно приручил их и мог без помех наблюдать за ними в непосредственной близости. Однажды случилось так, что раскрылась большая клетка, в которой Эйбл держал целую партию крупных тёмных лабораторных мышей, довольно близких к диким. Как только эти животные отважились выбраться из клетки и забегали по комнате — местные дикие мыши тотчас напали на них, прямо-таки с беспримерной яростью, и лишь после тяжёлой борьбы им удалось вернуться под надёжную защиту прежней тюрьмы. Её они обороняли успешно, хотя дикие домовые мыши пытались ворваться и туда.

Штайнигер помещал серых крыс, пойманных в разных местах, в большом вольере, где животным были предоставлены совершенно естественные условия. С самого начала отдельные животные, казалось, боялись друг друга.

Нападать им не хотелось. Тем не менее иногда доходило до серьёзной грызни, когда животные встречались случайно, особенно если двух из них гнали вдоль ограждения друг другу навстречу, так что они сталкивались на больших скоростях. По-настоящему агрессивными они стали только тогда, когда начали привыкать и делить территории. Одновременно началось и образование пар из незнакомых друг другу крыс, найденных в разных местах. Если одновременно возникало несколько пар, то следовавшие за этим схватки могли продолжаться очень долго; если же одна пара создавалась раньше, то тирания объединённых сил обоих супругов настоль со подавляла несчастных соседей, что дальнейшее образование пар было парализовано.

Одиночные крысы явно понижались в ранге, и отныне пара преследовала их беспрерывно. Даже в загоне площадью 64 квадратных метра такой паре было достаточно двухтрех недель, чтобы доконать всех остальных обитателей, т.е. 10-15 сильных взрослых крыс.

Оба супруга победоносной пары были одинаково жестоки к побеждённым сородичам, хотя было очевидно, что он предпочитает терзать самцов, а она — самок. Побеждённые крысы почти не защищались, отчаянно пытались убежать и, доведённые до крайности, бросались туда, ще крысам удаётся найти спасение очень редко, — вверх. Вместо сильных, здоровых животных Штайнигер неоднократно видел израненных, измученных крыс, которые средь бела дня, совершенно открыто, сидели высоко на кустах или на деревьях — явно заблудшие, чужие на участке. Ранения у них располагались в основном на задней части спины и на хвосте, где преследователь мог достать убегавшего. Они редко умирали лёгкой смертью в результате внезапной глубокой раны или сильной потери крови. Чаще смерть была результатом сепсиса, особенно от тех укусов, которые повреждали брюшину. Но больше всего животные погибали от общего истощения и нервного перенапряжения, которое приводило к истощению надпочечников.

Особенно действенный и коварный метод умерщвления сородичей Штайнигер наблюдал у некоторых самок, превратившихся в настоящих профессиональных убийц. «Они медленно подкрадываются, — пишет он, — затем внезапно прыгают и наносят ничего не подозревающей жертве, которая, например, ест у кормушки, укус в шею сбоку, чрезвычайно часто задевающий сонную артерию. По большей части все это длится считаные секунды. Как правило, смертельно укушенное животное гибнет от внутренних кровоизлияний, которые обнаруживаются под кожей или в полостях тела».

Наблюдая кровавые трагедии, приводящие в конце концов к тому, что оставшаяся пара крыс завладевает всем вольером, трудно представить себе то сообщество, которое скоро, oчень скоро образуется из потомков победоносных убийц. Миролюбие, даже нежность, которые отличают отношение млекопитающих матерей к своим детям, у крыс свойственны не только отцам, но и дедушкам, а также всевозможным дядюшкам, тётушкам, двоюродным бабушкам и т.д. и т.д. — не знаю, до какой степени родства. Матери приносят все свои выводки в одно и то же гнездо, и вряд ли можно предположить, что каждая из них заботится только о собственных детях. Серьёзных схваток внутри этой гигантской семьи не бывает никогда, даже если в ней насчитываются десятки животных. Даже в волчьих стаях, члены которых так учтивы друг с другом, звери высшего ранга едят общую добычу первыми. В крысиной стае иерархии не существует. Стая сплочённо нападает на крупную добычу, и более сильные её члены вносят больший вклад в победу. Но затем — я цитирую Штайнигера дословно — «именно меньшие животные ведут себя наиболее свободно; большие добровольно подбирают объедки меньших. Так же и при размножении: во всех смыслах более резвые животные, выросшие лишь наполовину или на три четверти, опережают взрослых. Молодые имеют все права, и даже сильнейший из старых не оспаривает их».

Внутри стаи не бывает серьёзной борьбы; в крайнем случае — мелкие трения, которые разрешаются ударами передней лапки или наступанием задней, но укусами никогда. Внутри стаи не существует индивидуальной дистанции; напротив, крысы — по Хедигеру — «контактные животные»: они охотно касаются друг друга. Церемония дружелюбной готовности к контакту состоит в так называемом подползании, которое особенно часто наблюдается у молодых животных, в то время как более крупные чаще выражают свою симпатию к меньшим — наползанием. Интересно, что излишняя назойливость в таких проявлениях дружбы является наиболее частым поводом к безобидным ссорам внутри семьи. Если взрослому зверьку, занятому едой, молодой чересчур надоедает своим под — или наползанием, то первый обороняется: бьёт второго передней лапкой или наступает на него задней. Ревность или жадность в еде почти никогда не бывают причиной подобных действий.

Внутри стаи действует быстрая передача новостей на основе передачи настроений, а также — что важнее всего — сохранение однажды приобретённого опыта и передача его потомству. Если крысы находят новую, до тех пор не знакомую им еду, то — по наблюдениям Штайнигера — в большинстве случаев первый зверёк, нашедший её, решает, будет семья её есть или нет. «Стоит лишь нескольким животным из стаи наткнуться на приманку и не взять её — ни один из членов стаи к ней больше не подойдёт. Если же первые не берут отравленную приманку, то они метят её мочой или калом. Хотя поднимать кал наверх должно быть крайне неудобно, однако на высоко расположенной приманке часто можно обнаружить помёт». Но что самое поразительное — знание опасности какой-то определённой приманки передаётся из поколения в поколение и надолго переживает ту особь, которая имела какие-то неприятности, связанные с этой приманкой. Трудность по-настоящему успешной борьбы с серой крысой — наиболее успешным биологическим противником человека — состоит прежде всего в том, что крыса пользуется теми же методами, что и человек: традиционной передачей опыта и его распространением внутри тесно сплочённого сообщества.

Серьёзная грызня между крысами, принадлежащими к одной семье, происходит лишь в одном-единственном случае, многозначительном и интересном во многих отношениях, а именно — когда присутствует чужая крыса, пробудившая внутривидовую, внутрисемейную агрессивность.

То, что делают крысы, когда на их участок попадает член чужого крысиного клана — или подсаживается экспериментатором, — это одна из самых впечатляющих, ужасных и отвратительных вещей, какие можно наблюдать у животных. Чужая крыса может бегать с минуту или даже больше, не подозревая об ужасной судьбе, которая её ожидает, и столь же долго местные могут заниматься своими обычными делами, — до тех пор, пока наконец чужая не приблизится к одной из них настолько, что та учует чужую.

Тогда она вздрагивает, как от электрического удара, и в одно мгновение вся колония оказывается поднятой по тревоге посредством передачи настроения, которая у серых крыс осуществляется лишь выразительными движениями, а у чёрных — ещё и резким, сатанински-пронзительным криком, который подхватывают все члены стаи, услышавшие его. От возбуждения у них глаза вылезают из орбит, шерсть встаёт дыбом, — и крысы начинают охоту на крысу. Они приходят в такую ярость, что если две из них натыкаются друг на друга, то в первый момент обязательно с ожесточением кусаются. «Они сражаются в течение трех-пяти секунд, — сообщает Штайнигер, — затем основательно обнюхивают друг друга, сильно вытянув шеи, и мирно расходятся. В день травли чужой крысы все члены стаи относятся друг к другу раздражённо и недоверчиво». Очевидно, что члены крысиного клана узнают друг друга не персонально, как, скажем, галки, гуси или обезьяны, а по общему запаху, точно так же, как пчелы и другие общественные насекомые.

Как и у этих насекомых, можно в эксперименте поставить на члена крысиной стаи штамп ненавистного чужака, и наоборот — с помощью специальных мер придать чужой крысе запах стаи. Когда Эйбл брал животное из крысиной колонии и пересаживал его в другой вольер, то уже через несколько дней при возвращении в прежний загон стая встречала его как чужого. Если же вместе с крысой он брал из загона почву, хворост и т.д. и помещал все это на пустое и чистое стеклянное основание, так что изолированный зверёк получал с собой приданое из таких вещей, которые позволяли ему сохранить на себе запах стаи, то такого зверька безоговорочно признавали членом стаи даже после отсутствия в течение недель.

Поистине душераздирающей была участь одной чёрной крысы, которую Эйбл отсадил от стаи первым из описанных способов, а затем вернул в загон в моем присутствии. Этот зверёк очевидно не забыл запах своей стаи, но не знал, что сам он пахнет по-другому. Поэтому, будучи перенесён в прежнее место, он чувствовал себя совершенно надёжно, он был дома, так что свирепые укусы его прежних друзей были для него совершенно неожиданны. Даже после нескольких серьёзных ранений он все ещё не пугался и не пытался отчаянно бежать, как это делают действительно чужие крысы после первой же встречи с нападающим членом местного клана. Спешу успокоить мягкосердечного читателя, сообщив ему, что в том случае мы не стали дожидаться печального конца, а посадили подопытного зверька в родной загон под защиту маленькой проволочной клетки и держали его там до тех пор, пока он не возобновил свой «запах-паспорт» и не был снова принят в стаю.

Без такого сентиментального вмешательства жребий чужой крысы поистине ужасен. Самое лучшее, что с ней может произойти, — её сразит насмерть шок безмерного ужаса; С. А. Барнетт наблюдал единичные случаи такого рода. Иначе же сородичи медленно растерзают её. Редко можно так отчётливо видеть у животного отчаяние, панический страх — и в то же время знание неотвратимости ужасной смерти, как у такой крысы, готовой к тому, что крысы её казнят: она больше не защищается! Невольно напрашивается сравнение такого поведения с другим — когда она встречает угрозу со стороны крупного хищника, загнавшего её в угол, и у неё не больше шансов спастись от него, чем от крыс чужой стаи. Однако подавляюще превосходящему врагу она противопоставляет смертельно-мужественную самозащиту, лучшую из всех оборон, какие бывают на свете, — атаку. Кому в лицо когда-нибудь бросалась, с пронзительным боевым кличем своего вида, загнанная в угол серая крыса — тот поймёт, что я имею в виду.

Для чего же нужна эта партийная ненависть между стаями крыс? Какая задача сохранения вида породила такое поведение? Так вот, самое ужасное — и для нас, людей, в высшей степени тревожное — состоит в том, что эти добрые, старые дарвинистские рассуждения применимы только там, где существует какая-то внешняя, из окружающих условий исходящая причина, которая и производит такой выбор. Только в этом случае отбор вызывается приспособлением. Однако там, где отбор производится соперничеством сородичей самим по себе, — там существует, как мы уже знаем, огромная опасность, что сородичи в слепой конкуренции загонят друг друга в самые тёмные тупики эволюции. Ранее мы познакомились с двумя примерами таких ложных путей развития; это были крылья аргус-фазана и темп работы в западной цивилизации. Таким образом, вполне вероятно, что партийная ненависть между стаями, царящая у крыс, — это на самом деле лишь «изобретение дьявола», совершенно ненужное виду.

С другой стороны, нельзя исключить и того, что действовали — и сейчас действуют — какие-то ещё неизвестные факторы внешнего мира. Но одно мы можем утверждать наверняка: борьба между стаями не выполняет тех видосохраняющих функций внутривидовой агрессии, о которых мы уже знаем и о необходимости которых мы говорили в 3-й главе. Эта борьба не служит ни пространственному распределению, ни отбору сильнейших защитников семьи, — ими, как мы видели, редко бывают отцы потомства, — ни какой-либо другой из перечисленных в 3-й главе функций. Кроме того, вполне понятно, что постоянное состояние войны, в котором находятся все соседние семьи крыс, должно оказывать очень сильное селекционное давление в сторону все возрастающей боеготовности и что стая, которая хоть самую малость отстанет в этом от своих соседей, будет очень быстро истреблена. Возможно, что естественный отбор назначил премию максимально многочисленной семье. Поскольку её члены, безусловно, помогают друг другу в борьбе с чужими, — небольшая стая наверняка проигрывает более крупной. Штайнигер обнаружил на маленьком острове Нордероог в Северном море, что несколько крысиных стай поделили землю, оставив между собой полосы ничьей земли, «no rat’s land», шириной примерно в 50 метров, в пределах которых идёт постоянная война. Так как фронт обороны для малочисленной популяции бывает более растянутым, нежели для более крупной, то первая оказывается в невыгодном положении. Напрашивается мысль, что на каждом таком островке будет оставаться все меньше и меньше крысиных популяций, а выжившие будут становиться все многочисленнее и кровожаднее, так как Премия Отбора назначена за усиление партийной злобы. Про исследователя, который всегда помнит об угрозе гибели человечества, можно сказать в точности то же, что говорит в погребке Ауэрбаха Альтмайер о Зибеле: «В несчастье тих и кроток он: сравнил себя с распухшей крысой — и полным сходством поражён».



Метки: , , , , , , , , , , , ,

Код вставки в блог

Копировать код
Поделиться:


Если Вы нашли наш проект полезным и познавательным, Вы можете выразить свою солидарность следующими способами:

  • Яндекс Деньги: 410011479359141
  • WebMoney: R212708041842, Z279486862642
  • Карта Сбербанка: 4276 3800 5886 3064

Как еще можно помочь сайту



Оставить комментарий


восемь − 1 =

Чтобы получить свой собственный аватар, пожалуйста, зарегистрируйтесь на Gravatar.com