Игорь Можейко. 7 и 37 чудес



LoadingДобавить в избраное


Дата: 19.10.2014 в 03:17

Рубрика : Книги

Комментарии : нет комментариев


Игорь Можейко. 7 и 37 чудес. М.: Наука, 1980

Я не читал романов Булычева. Разумеется, как и все советские дети я смотрел (и не один раз) «Гостью из будущего» и «Тайну третьей планеты» и точно помнил, что Птица Говорун отличается умом и сообразительностью. Будучи постарше я переживал за межпланетных киборгов-гуманистов в их борьбе с карликовым диктатором Туранчоксом. Но читать фантаста Булычева мне не довелось. У моих одноклассников Булычев стоял на одной полке с Носовым и его «Незнайкой», Дюма и Сабатини теснили Майн Рида и Купера. А у меня по разным причинам этих книг не было. В частности потому, что в советское время (современный читатель, избалованный к тому же интернетными скачиваниями об этом часто забывает), несмотря на огромные тиражи популярные книги были дефицитом. Зато, в числе прочих «взрослых» книг — между «Миром 70-х» Александра Бовина и самиздатовским Набоковым, стояла черная книга в мягкой обложке: Игорь Можейко «7 и 37 чудес».

Разумеется, я тогда не знал, что Игорь Можейко и Кир Булычев могут считаться родственниками и даже однофамильцами. Я узнал об этом случайно в старших классах школы, когда наш преподаватель истории С.Г. Смирнов отрекомендовал мне лучшую, в том числе и по оценке самого Можейко, книгу двуединого автора – «1185 год». Фантастический по изяществу синхронический срез эпохи с Запада на Восток в год похода Игоря на половцев. Неожиданно оказлись историческими соседями Андрей Боголюбский, Ричард Львиное Сердце, Чингисхан, Руставели, Низами – а одновременно с ними сошлись в жесточайшей схватке японские владетельные дома Тайра и Минамото.

Потом я прочел и другие книги Игоря Можейко. «Пираты, корсары, рейдеры Индийского океана и южных морей», фантастическую по красоте картину деятельности пиратов не-Карибского моря, приоткрывавшую, в частности, завесу над «подвигами» Васко да Гама в его «открытии» Индии. «Западный ветер, ясная погода» – история Второй мировой войны на Тихом Океане, написанная не с точки зрения героических успехов американской морской пехоты, а как история японского тайфуна, пронесшегося над Азией. Заглянуть в книги Кира Булычева, каюсь, соблазна у меня даже после этого не возникла – историк силой фантазии реконструирующий прошлое для меня всё равно ценнее фантаста выдумывающего будущее с мастерством гадалки.

878830

Но первой и главной любовью у меня всё равно остается «7 и 37 чудес». Само название уже звучало неожиданно провокационно. Чудес, как известно, только 7. Кто назначил еще 37? Их назначил сам автор и наспех рассказав о пирамидах и Галикарнасском мавзолее переходил к совершенно неизвестным странам, чудесам и именам.

_13Лет в 10 я буквально бредил этим обрисованным Можейко таинственным миром – плиты Баальбека, огромные головы статуй Нимруд-Дага, пещерные монастыри Гореме, где христианские монахи укрывались в годины сокрушавших Византию нашествий, обсерватория мудрого хана-астронома Улугбека, извлеченная из под завалов песка и грязи русскими археологами, вырезанные в скале, чтобы не увидели иноверные фанатики, храмы-кресты эфиопской Лалибелы, красочные журналистские зарисовки бирманских памятников – Пагана, Шведагона, Мандалая. За каждым памятником стояла увлекательная история, так что в совокупности получился практически полный курс истории Азии и Африки времен древности и средневековья.

Это был яркий и красочный мир, который хотелось увидеть и пощупать своими руками. О понятии «невыездной» мы, советские дети, узнавали гораздо позднее. Впрочем, вот какой парадокс – многие из тронутых Можейко памятников в те годы, когда он о них писал, были куда доступней для нас, чем в 2014.

Да, коммунистически-маоистская Бирма, специалистом по которой был Можейко, отгородилась от внешнего мира уже тогда, когда писались главные книги. Но, по большей части, причиной «закрытия» прекрасного восточного мира описанного Можейко был отнюдь не «железный занавес». Все памятники Леванта и Сирии накрыты черной ночью гражданских войн – что стало с великолепной Пальмирой так до сих пор не известно. Почти закрылась Африка, которую отрезал от нас страх перед СПИД-ом и эболой. Вряд ли сегодня толпы туристов рвутся посетить Самарканд и Хиву, которые для советского человека были в шаговой доступности. «Деколонизированный», а затем «демократизированный» на американский манер мир начал погружаться в хаос и забвение из которого его вывела в XIX-XX веках востоковедческая наука, видным представителем которой был Игорь Всеволодович Можейко.

В его книгах, конечно, ни раз и не два содержатся обязательные для советской науки язвительные выпады в адрес колонизаторов и методов их «востоковедения» – ограбления и расхищения памятников, вывоза всего ценного в европейские музеи. Но в целом Игорь Можейко понимал, что без того познавательного потенциала, той энергии, того стремления к систематизации и упорядочению, которые несла с собой европейская наука, Восток так и остался бы поросшей лианами тайной обернутой в засыпанную песками загадку.

Именно европейское стремление во всем видеть уникальное, исторически значимое, характерное именно для цивилизаций европейского круга музейное сознание, вело к тому, что у Востока внезапно образовались история, памятники, культурные ценности. Признаем честно – жизнь в большинстве регионов Востока для европейца почти невыносима. И лишь окружив себя красотой открытых древних монументов колониальный чиновник, торговец, офицер, учитель, могли оправдать для себя тот факт, что убивают лучшие годы жизни в этом ужасном климате. Так возник ориентализм. Так возник «восток чудес», блистательным слепком которого была книга Игоря Можейко.

А потом настала совершенно иная эпоха. В 1978 – за два года до выхода бывших у меня «7 и 37 чудес» — выходит книга американского профессора палестинского происхождения Эдуарда Саида «Ориентализм» – прокурорское обвинение всей старой науке за то, что она пытается видеть в Востоке то, что приятно европейцу – одновременно загадку, экзотику и недоразвитость. В конечном счете даже картография у Саида оказалась инструментом ориентализма. Слово «oriental» вышло из лексикона западной науки. Писать о красотах Востока стало не модно – теперь предпочитают рассуждать о равноправии помоек с пирамидами.199-4

На саидовском «антиориетализме» выросло уже несколько поколений студентов. Эти студенты заняли видные места в Госдепартаменте США и они начали перекраивать Восток на свой манер – с презрением к «условностям», которые накладывал сентиментальный ориентализм прежних британских лордов. Для начала выкормленные ими талибы разрушили статуи Будды в Бамиане. Затем нога оккупанта топтала в Багдаде древности Вавилона. Толпы революционных варваров громили музей древностей в Каире, а один из деятелей слава Богу ликвидированной египетской «революции» предлагал снести пирамиды. В прошлом году в Мали очередные толпы варваров снесли мавзолеи Тимбукту – еще одно чудо света (о котором, к сожалению, Можейко в своей книге не написал). Все памятники Сирии, Ливана, Турции и Ирака, разумеется под постоянной угрозой со стороны ИГИЛ – еще более тупого варианта варварства, чем даже талибы.

Превращая Восток в пылающий ад планировщики нестабильности, разумеется, прекрасно понимали угрозу культурному наследию, которую несет эта нестабильность в регионе. Но, будучи последователями Саида полагают, что всё «ориентальное», всякие культурные финтифлюшки – значения не имеют. Восток для них это не висячие над неприглядной действительностью сады, а черная река из нефти ведущая в сердце тьмы.

Человеку, выросшему на книгах Игоря Можейко, такой взгляд «регрессоров» конечно будет совершенно отвратителен. Уничтожая красоту Востока они уничтожают смысл бытия целых стран и народов. Если они доберутся до нас – мы увидим в руинах Василия Блаженного и Покрова на Нерли, Адмиралтейство и Пашков Дом, московские высотки и волгоградскую Родину-Мать. Поэтому я рад, что сегодня моя страна защищает тот мир, тот Восток, в котором еще есть место красоте, тайне и радости от погружения в варварство. Думаю, что в выработке этой нашей готовности сопротивляться есть заслуга и книг Игоря Можейко, которые все пронизаны неприятием варварства от кого бы оно не исходило.

Опубликовано в газете «Культура» под заглавием «37 чудес Кира Булычева».

Цитата:

Обсерватория Улугбека
Палачи и созидатели

_17На гравюрах эпохи Возрождения его помещали по правую руку от аллегорической фигуры Науки, среди величайших ученых мира, ибо ни один астроном в течение столетий не смог сравниться с великим самаркандцем в точности расчетов и наблюдений, которые он провел в своей обсерватории.

Но когда в 1908 году русский археолог Вяткин решил найти остатки этой обсерватории, никто в Самарканде не мог сказать, где она была. Казалось, след ее безвозвратно утерян в тот трагический месяц рамазана 853 года хиджры…

Седьмого рамазана 853 года хиджры, а в переводе на наше летосчисление 24 октября 1449 года правитель Самарканда, внук Тимура, Улугбек подъехал к своему дворцу, спешился и смиренно остановился перед воротами.

Стражники засуетились у входа, и начальник караула побежал к Абд ал-Лятифу, нелюбимому сыну правителя, чтобы сообщить уже несколько дней ожидаемую весть: Улугбек отказался от дальнейшей борьбы и сдается на милость победителя.

В тот же день Улугбек предстал перед судом шейхов. Абд ал-Лятиф, как и положено победителю, который не может убедить ни себя, ни своих подчиненных в том, что он достоин победы, был груб и резок. Он обвинял отца в жестокости, в несправедливости, кричал на старика и грозил ему смертью.

Улугбек просит одного – разрешения остаться в Самарканде, где бы он мог заниматься науками. Решение суда гласило: чтобы замолить грехи свои, бывший хан должен отправиться в Мекку, совершить хадж. Сын обещал сохранить отцу жизнь.

Ночью того же дня, когда Улугбек наконец заснул измотанный бегством, потрясенный предательством и равнодушием, униженный судом людей, только месяц назад ползавших у него в ногах (а суд таких людей наиболее жесток), состоялся другой суд, тайный. На нем злейшие враги Улугбека, ревнители ислама, шейхи, решили убить хана. Мертвый хан лучше живого ученого, даже если он станет хаджи. На тайном суде Улугбек был приговорен к смерти.

Через три дня Улугбек с хаджи Хусроем покинул славный Самарканд. В ближайшем кишлаке путников нагнал гонец. «Именем нового хана повелевается тебе, мирза Улугбек, оставить своего коня, – гласило послание. – Не подобает внуку Тимура совершать хадж в таком скромном окружении. Ты не двинешься далее, пока не закончатся приготовления к путешествию, которое должно вызвать одобрение всех правоверных».

Улугбек спешился. Бежать было некуда.

А тем временем к кишлаку скакал Аббас из рода Сулдузов. Его отца казнили несколько лет назад по приказу Улугбека. За поясом Аббаса лежала разрешительная фетва на убийство Улугбека. Он приговаривался к смерти за отступление от заветов ислама.

Нукеры Аббаса издали увидели сидевшего в тени чинары старика. Они узнали его. Связанного Улугбека привели на берег арыка и поставили на колени. Аббас подошел спереди, надеясь увидеть страх в глазах пленника, и взмахнул мечом. Голова повелителя вселенной покатилась к мутному арыку, оставляя на пыльном песке темную дорожку. Один из нукеров ловко нагнулся, подхватил голову и бросил ее под ноги палачу.

Через час весть о смерти бывшего правителя достигла Самарканда. Вечером узнал о ней и звездочет Али-Кушчи – ближайший помощник, ученик и друг Улугбека. Юношей Али-Кушчи служил у хана сокольничим и понравился Улугбеку умом и стремлением к знаниям. Хан приблизил его и не пожалел о своем выборе.

Известие о смерти хана поразило Али-Кушчи. Он понимал, что смертный приговор Улугбеку – это смертный приговор его ученикам и всем трудам и книгам Улугбека.

Али-Кушчи надел поверх кольчуги халат победнее и спрятал в широком поясе кинжал. Конь понес его по глухим переулкам к холму, с вершины которого был виден весь Самарканд…

С вершины холма был виден весь Самарканд. Над низкими глинобитными домами росли иглы минаретов. Вяткин еще раз обошел плоскую вершину холма, который едва слышно отзывался глухим гулом под ногами, словно сквозь выжженную шершавую землю пробивалось эхо потаенной пещеры. Археолог поднял осколок изразца, и на ладони изразец казался зеркальцем – цвет его совпадал с цветом утреннего неба.

Вяткин не случайно пришел на этот холм. Долгие месяцы в поисках следов обсерватории изучал он окрестности Самарканда, копался в архивах, расспрашивал стариков. Наконец, он решил осмотреть архивы земельной управы.

После окончания рабочего дня, когда изнуренные жарой и пылью чиновники покидали земельную управу, археолог забирался в архив и методично просматривал документы многолетней давности. Документы пахли птичьим пометом и едкой самаркандской пылью. Вечерами на неяркий свет керосиновой лампы залетали летучие мыши и чиркали крыльями об облезлые стены.

Через несколько месяцев работы Вяткин отыскал документ XVII века, в котором говорилось о продаже участка под названием «тал-и-расад», что означает «холм обсерватории». Находился этот участок на холме Кухак, по соседству с мазаром Сорока девственниц.

…У подножия холма Вяткина поджидали дехкане. Они уже час стояли под солнцем и следили за странным русским. Вяткин сказал, что ему понадобятся землекопы, он хорошо заплатит. Сам губернатор дал разрешение производить раскопки. Это было правдой. Канцелярия губернатора выделила восемьсот рублей – сумму ничтожную, но Вяткин не надеялся даже на нее.

– Здесь копать нельзя, – сказал старый узбек. – Святое место. Здесь был мазар…

– Но ведь мазар не мог занимать весь холм.

– Не знаем, не знаем…

– Еще раньше здесь была обсерватория Улугбека. Большая обсерватория, куда больше мазара. Ее я и хочу найти.

Старики недоверчиво качали головами. Они решили, что русский собирается искать клад.

…Али-Кушчи взлетел, пришпоривая коня, на холм обсерватории. Черные деревья вокруг громадного круглого здания шуршали под ветром осенними листьями, будто чешуйками кольчуги.

Сторож испуганно выглянул из проема двери, узнал Али-Кушчи и помог ему сойти с коня.

– Страшны мои сны, – сказал сторож. – Сейчас прибегал Юсуф из кишлака.

– Все правда, – ответил Али-Кушчи, – повелителя нет…

На сером от пыли лице сокольничего льдинками застыли глаза.

– Где звездочеты? – спросил он.

– Кто прячется в домах за арыком, кто скрылся еще утром.

Али-Кушчи взбежал по широкой лестнице. Масляные плошки горели, как всегда, – сторож помнил о своих обязанностях. Со стен глядели знакомые картины небес и созвездий. Еще недавно Улугбек со своим помощником размышляли, как лучше украсить дом науки.

Подковки сапог выстукивали неровную дробь по мраморным плитам. Сквозняк вытянул из кельи листок рисовой бумаги с вязью цифр и бросил под ноги Али-Кушчи. Тот не остановился. Он спешил наверх, в комнату Улугбека.

Через полчаса Али-Кушчи спустился вниз. Сторож тащил за ним туго набитый бумагами мешок.

– Дай лепешек на дорогу, – сказал сокольничий, приторачивая мешок к седлу. – Я не успел взять из дому.

…Больше никто не подходил к зданию, не поднимался на его плоскую крышу, чтобы следить за движением светил в черном небе. Покрывались серой пылью хитроумные приборы, и пустынны были залы и кельи, расписанные картинами и схемами, изображавшими планеты, звезды и земной шар, разделенный на климатические пояса: люди не смели подходить к проклятому шейхами холму. Пока не смели…

Но однажды утром муэдзины возвестили о воле шейхов: обсерватория, прибежище неверия и скверны, должна быть разрушена. Память об Улугбеке должна быть стерта с лица земли.

…Первыми к подножию холма успели дервиши. За ними потянулись верующие и любопытные. Дервиши бесновались, подогревая толпу. Они тяжелыми кетменями, палками, ногтями выламывали изразцы, украшавшие обсерваторию, разбивали приборы. Вскоре на холм втащили привезенные по приказу Абд ал-Лятифа стенобитные машины. Некоторое время крепкие стены сопротивлялись ударам, но все больше кирпичей и плит отлетало от основания, и наконец стена рухнула, подняв к раскаленному небу тучи желтой пыли. А потом пришла ночь, и холм был пуст, и не осталось на земле следа Улугбека, и шейхи легли спать спокойно.

…В Герате Али-Кушчи встретили друзья. Там звездочета знали. Али-Кушчи не раз уезжал в другие страны по поручению Улугбека, чтобы познакомиться с тем, что делают астрономы и математики. Поездки приводили сокольничего даже в Китай. В Герате он был в безопасности.

Через несколько лет Али-Кушчи, к тому времени уже известный на Востоке под именем «второй Птолемей», переехал в Константинополь, недавно завоеванный турками и переименованный ими в Стамбул. Там он завершил основное дело своей жизни: он отпечатал в типографии труды Улугбека – книгу его звездных таблиц и введение к ним.

Книгу погибшего хана сразу же перепечатали в Дамаске и Каире. В XVII веке ее трижды издавали в Лондоне, печатали в Париже, Флоренции, Женеве… Точность звездных таблиц настолько поразительна, что многие ученые сомневались в их подлинности: казалось невероятным, что в XV веке, до изобретения телескопа, она была достижима.

Книга разошлась по всему свету. Однажды ее увидел магараджа Джайпура Джайсингх II. Магараджа любил книги, а Аурангзеб, Великий Могол, суровый фанатик, испепеляемый жаждой власти и страхом потерять империю, презрительно посмеивался над причудами мальчишки – Джаисингху было всего пятнадцать лет. Но мальчишка был храбр, и отряды его верны. После одной из битв Аурангзеб обнял пятнадцатилетнего командующего джайпурской конницей и назвал его храбрейшим из храбрых.

А храбрейший из храбрых улизнул потом с шумных победных торжеств и скрывался в своем шатре. Он читал книгу хана Улугбека о звездах, и это было куда интереснее и важнее пира и славы.

Шли годы. Джайсингх много воевал, но, как только наступал перерыв в бесконечной цепи войн и походов, магараджа покидал армию и возвращался домой – в один из своих домов в Дели или Джайпуре. Там он в который раз раскрывал потрепанную книгу Улугбека. Полководец учился.

При дворе Джайсингха жили и работали крупнейшие индийские ученые: Уддамбри Гуджарати – автор первых индийских таблиц логарифмов и переводчик Улугбека на индийский, великие астрономы и математики Пундарик Ратнакар и Джаганнатх. Зная об образованности и мудрости молодого магараджи, ученые со всех концов разоренной страны стекались к нему во дворец, и каждому находилась там комната для работы, чашка риса и, главное, общество ему подобных.

И в 1724 году Джайсингх начал строительство первой своей обсерватории. Всего он построил их пять, и четыре из них сохранились по сей день…

Книга, повествующая о чудесах Индии, лежала на столе археолога Вяткина рядом с работами Улугбека и Али-Кушчи. В этой книге под старыми гравюрами, изображавшими странные, будто неземные, геометрически правильные здания, стояли слова: «загадочные», «таинственные». Автор книги, немецкий путешественник, рассказывая об этих, казалось бы, лишенных смысла сооружениях – об огромных каменных кольцах, треугольниках и величественных лестницах, ведущих в небо, считал их порождением мистических увлечений магараджи Джайпура Джайсингха II.

Вяткина не интересовали соображения несведущего в астрономии путешественника. Он знал, что Джайсингх был великим астрономом и в своих работах неоднократно подчеркивал, что он ученик Улугбека, хотя их разделяли триста лет.

Более того, Джайсингх писал, что многие его инструменты, по которым проверялись звездные таблицы Улугбека, – копии инструментов великого самаркандца, Джайсингх, хотя и знал о существовании телескопов и других оптических приборов и даже выписывал себе консультантов из Португалии и Англии, не доверял им. Он предпочитал пользоваться громадными каменными сооружениями, считая их более точными и надежными.

Вяткин, изучив инструменты Джайсингха, предположил, что в обсерватории Улугбека должны были находиться такие же приборы. А если так, то никакой фанатизм мулл и дервишей не смог бы полностью уничтожить обсерваторию.

Проходили драгоценные дни, но следы обсерватории не находились. Все три траншеи, проложенные с краев холма к его центру, углублялись в битый кирпич, обломки изразцов, цементную крошку, и казалось, что конца этому не будет. Словно кто-то старательно разгрыз и пережевал все то, что было когда-то зданием или группой зданий. Не встречалось даже целых кирпичей.

Два метра, три метра… уже не видны над траншеями головы землекопов, а картина не меняется. Четыре метра – и тут кетмень одного из рабочих ударился о скалу, о поверхность холма. Траншеи тем временем протягивались все ближе друг к другу, сходясь к центру холма. На нижней границе слоя мусора все три траншеи уткнулись в остатки какой-то тонкой стенки. Это было основание здания, причем явно невысокого и легкого; стена оказалась толщиной всего в один кирпич.

«Не круглым ли было здание?» – подумал Вяткин. Сейчас трудно сказать, что натолкнуло его на эту мысль. В конце концов круглыми обсерватории стали только в наше время – это объяснялось необходимостью дать обзор телескопу. Во времена Улугбека телескопов не было и вряд ли могла появиться необходимость в круглом большом здании. Вернее всего кирпичи являлись остатками так называемого горизонтального круга – приспособления для определения азимута той или иной звезды. В своем отчете Вяткин сообщает, что для проверки он решил заложить десять ям по окружности, прочерченной через три точки соприкосновения траншей с линией кирпича. Все десять колодцев уткнулись в ряд кирпичей.

Теперь можно было уверенно утверждать, что здание – часть обсерватории. Для чего еще нужно было в XV веке делать круг диаметром почти в пятьдесят метров?

Одна из ям отличалась от других. Дно ее находилось на несколько сантиметров глубже остальных, и, обнаружив ступеньку, ведущую вниз, Вяткин решил продолжить раскопки именно в этой точке. Нельзя забывать, что он не имел возможности планомерно вскрыть весь холм: деньги были на исходе.

Новая траншея с каждым днем обнаруживала все новые ступеньки и все глубже уводила в землю. Копать было трудно. Видно, сюда долго сбрасывали мусор, он спрессовался, и кетмени и лопаты ломались о черепки и камни. По обе стороны ступеней тянулись вниз облицованные мрамором барьеры. На мраморе были нанесены арабской вязью цифры и обозначения градусов. Чем глубже уходила лестница в землю, тем она становилась более пологой. Вяткин понял, что видит часть вертикального круга – секстант или квадрант для определения точной высоты светил. И действительно, на подземной части дуги сохранились отметки до восьмидесяти градусов, а в мусоре на земле нашлись еще мраморные плиты с отметками двадцать и девятнадцать градусов. Уже становились ясными размеры обсерватории: дуга квадранта была длиной шестьдесят три метра и радиус окружности – сорок метров. И стало очевидным, что часть дуги была когда-то подземной, а часть выходила на поверхность и опиралась о четырехугольную сорокаметровую башню, остатки фундамента которой были обнаружены.

Вот и все, что удалось найти Вяткину. Раскопки пришлось прекратить, и рабочие ушли, оставив изрытую площадку холма и узкую пропасть квадранта. Площадка никем не охранялась и, когда через пять лет сюда приехал астроном Сикора, он обнаружил, что обсерватория, то есть те части ее, что были открыты Вяткиным, находится в полном небрежении. Некоторые мраморные плиты пропали, а ветер понемногу принялся снова осыпать в траншею песок и камни.

Статья, написанная Сикорой о путешествии к обсерватории Улугбека, вызвала шум, неприятный для губернатора. Над траншеей квадранта соорудили «футляр» из кирпичей, который стоит там до сих пор.

Сикоре принадлежат слова о впечатлении, которое производит обсерватория на астронома нашего века. «От обсерватории Улугбека, – пишет он, – осталось очень мало – только несколько градусов пути его квадранта. Тем не менее каждый астроном, попавший на развалины обсерватории, будет поражен величием основной идеи инструмента этой обсерватории и ее создателя».

Вновь раскопки обсерватории начались уже в 1941 году, перед самой войной, но были прерваны 22 июня. Снова они возобновились в 1948 году. На этот раз археологи не были так стеснены в средствах. Кроме того, в их распоряжении помимо материалов Вяткина были и собранные по крохам сведения из исторических и астрономических трудов средневековья и даже заключение архитектора Засыпкина, заявившего, что горизонтальный круг, найденный Вяткиным, в действительности внешняя облицовка самого здания обсерватории, которое было круглым и грандиозным по своим размерам.

Последние раскопки наконец дали возможность полностью реконструировать обсерваторию Улугбека.

На холме, видном из любого места Самарканда, возвышалось круглое здание, одинокое и таинственное. Формально в нем было три этажа, но действительная высота его достигала сорока метров – высоты десятиэтажного дома, диаметр же превышал пятьдесят метров. На крыше его размещались небольшие приборы, а в центре стоял открытый Вяткиным квадрант. Траншея квадранта начиналась под землей, выходила наверх и, загибаясь все круче, поднималась лестницей до самой крыши, сливаясь с толстой капитальной стеной. По обе стороны от квадранта располагались различные помещения для наблюдения за звездами и солнцем, а также для теоретической работы.

Цоколь обсерватории был облицован мрамором, а портал и арки – их было по тридцать две на каждом этаже – цветными изразцами. По верху здания шла широкая керамическая лента с надписью.

Изнутри стены здания были покрыты картинами, схемами, изображавшими семь небесных сфер, девять небес, семь планет, звезды и земной шар с делением на климатические пояса. В здании находилась также богатая библиотека, ведь обсерватория была не только местом наблюдений, в ней трудились лучшие умы того времени – математики, философы и, разумеется, астрологи, ибо астрология во времена Улугбека была даже более правомочной наукой, чем астрономия и математика, вернее, последние были науками прикладными, обслуживающими всесильную астрологию. Две из пяти частей основной книги Улугбека посвящены астрологии, предсказанию судеб с помощью звезд.

Среди астрономов Улугбека были математики Джемшид, написавший известную в латинском переводе «Книгу с таблицами о величине неподвижных и блуждающих звезд», Муиннадин и сын его Мансур, астрономы и учителя астрономов, был и Али-Кушчи, спасший впоследствии архив обсерватории, и многие другие, и величайший из всех – Руми.

По трудам позднейших астрономов ясно, что все последующие обсерватории Индии и арабских стран строились с учетом тех приборов, что существовали в самаркандской обсерватории. Джайсингх среди приборов, которыми пользовался Улугбек, перечисляет армиллу – прибор, состоявший из нескольких кругов и служивший для определения положения звезд; трикветр и шанилу – соединение астролябии с квадрантом. Были, несомненно, и другие угломерные инструменты, солнечные и водяные астрономические часы и т. д. В любом случае для составления таблиц и написания иных астрономических трудов, вышедших из стен первого астрономического университета, требовалось уникальное по тем временам оборудование.

…Шейхи проиграли войну с ученым. Погибла обсерватория, был убит Улугбек, но Али-Кушчи спас звездные таблицы и рассказал миру о своем учителе. Улугбек продолжал жить в своих трудах, и слава его росла. Эта слава ученого, а не Тимурида привела на холм археолога Вяткина, который затратил несколько лет жизни, чтобы доказать, что Самарканд был в XV веке одним из основных центров науки. И она же привела в июне сорок первого, за пять дней до начала войны, нескольких ученых, врачей, криминалистов и историков в мавзолей Гур-Эмир, построенный Тимуром как место погребения для себя и своих потомков.

Одна из плит там имеет надпись: «Эта светоносная могила… есть место последнего упокоения государя, нисхождением которого услаждены сады рая, осчастливлен цветник райских обителей, он же прощеный султан, образованный халиф, помогающий миру и вере, Улугбек-султан – да озарит Аллах его могилу… Его сын совершил в отношении его беззаконие и поразил отца острием кинжала, вследствие чего тот принял мученическую смерть… 10-го числа месяца рамазана 853 года пророческой хиджры».

К плите с этой надписью подошли члены комиссии. Переносные прожекторы осветили мрачный подвал мавзолея. По стенам, изгибаясь, метались черные тени. Рабочие подняли плиту и крышку саркофага под ней. В саркофаге могли лежать останки Улугбека.

Комиссия должна была выяснить, похоронен ли в саркофаге Улугбек и, если это так, насколько правдивы историки, рассказывающие о событиях месяца рамазана, об Аббасе, который одним ударом снес голову хану.

На первый взгляд скелет был цел. Голова лежала там, где ей положено быть. Медицинский эксперт, находившийся в группе, наклонившись к скелету, осторожно дотронулся до черепа и приподнял его: шейный позвонок был перерублен пополам. Срублена была и часть нижней челюсти. Рассказ об обстоятельствах смерти великого астронома подтвердился. Аббас из рода Сулдузов был сильным, но неумелым палачом.

По черепу известный скульптор Герасимов сделал портрет Улугбека. Хан оказался узколицым стариком с крупным носом, четко очерченными губами и большими глазами под тяжелыми, нависшими веками. Таким Улугбек и изображается теперь в учебниках истории.

Подтвердилось и то, что через год после гибели астронома был свергнут с престола и убит его сын Абд ал-Лятиф, и тогда пришедший к власти новый хан из политических соображений приказал похоронить останки Улугбека в родовом мавзолее Тимуридов со всеми надлежащими почестями и проклясть со всех минаретов сына его, отцеубийцу. Шейхи же, вынесшие приговор, злейшие враги ученого, которые подготовили убийство, остались живы-здоровы. И, как бывает в истории, играли не последнюю роль при перенесении останков реабилитированного Улугбека в мавзолей.

Код вставки в блог

Копировать код
Поделиться:


Если Вы нашли наш проект полезным и познавательным, Вы можете выразить свою солидарность следующими способами:

  • Яндекс Деньги: 410011479359141
  • WebMoney: R212708041842, Z279486862642
  • Карта Сбербанка: 4276 3800 5886 3064

Как еще можно помочь сайту



Оставить комментарий


× 5 = десять

Чтобы получить свой собственный аватар, пожалуйста, зарегистрируйтесь на Gravatar.com