Георгий Флоровский. Догмат и история

Георгий Флоровский. Догмат и история

Протоиерей Георгий Флоровский. Догмат и история. Сост. Е. Холмогоров. М., Изд-во Свято-Владимирского братства, 1998

Осенью 2014 года я представлял свою книгу о «Русской Весне» в одном из лучших московских книжных магазинов «Циолковский». Среди разложенных на прилавках гор интереснейших книг, моё внимание обратили лежавшие рядом книги разного формата, с разными обложками, но почти идентичными названиями «Преподобный Максим Испведник. Полемика с моноэнергизмом. Полемика против монофелитства».

Еще с прочитанной в 18 лет книги протоиерея Георгия Флоровского «Восточные Отцы V-VIII веков» я полюбил творчество величайшего православного философа и богослова – преподобного Максима, а потому начал рассматривать обе книги, сравнивать, убедился, что хотя их готовили одни и те же переводчики – они совершенно разные.

И вдруг… осознал парадоксальность, если не сказать – абсурдность этой картины. В начале XXI века, вместо того, чтобы говорить с уже подошедшими слушателями о всех нас касающихся событий на Украине, я разглядываю переводы древних трактатов о вроде бы уже не актуальных для нас спорах. А толстенные книги с этими трактатами выложены на самом видном месте в модном, в чем-то даже хипстерском, магазине. А значит книгопродавец рассчитывает, что они привлекут не только мое внимание и продадутся.

Потом я вспомнил другие книжные магазины с выраженной гуманитарной составляющей. И осознал, что всюду на полках стоят произведения святых отцов, древних византийских богословов. Что они занимают значительную часть нашего книжного мира и книжного рынка. Это ситуация отнюдь не нормальная – в книжных магазинах Европы таких отделов, да еще и на много полок, попросту нет. Даже в Греции вы легко найдете Гомера и Платона и на древнем языке и в новогреческом переводе, а вот византийских авторов придется поискать – найти собрание сочинений Ленина в Афинах гораздо проще.

Подчеркнутая любовь к византийскому наследию, желание и умение нашего образованного человека читать святых отцов и авторов византийцев, желание ученых и переводчиков их переводить, тот факт, что в споре «грешно ли смеяться» решающим аргументом может стать цитата из Иоанна Дамаскина – всё это особенность нашего и только нашего интеллектуального пейзажа. Уникальная особенность нашей современной духовной культуры.
2479-1-big
Этой особенностью, своеобразным культурным переворотом, произошедшим в русской мысли в середине ХХ века, мы обязаны одному человеку – протоиерею Георгию Флоровскому (1893-1979) – выдающемуся богослову, историку мысли и яркому публицисту.

Сказать, что творчество Флоровского совсем неизвестно нашему образованному обществу – нельзя. Кто-то, как я, изучал труды отцов по его книгам, писавшимся в молодые годы, когда молодой философ-белоэмигрант, получив приглашение преподавать патрологию в богословском институте в Париже, изучал эту науку едва ли не одновременно со своими студентами. Приходил на лекцию с тем, что прочел и узнал буквально вчера. Плодом этой учебы-изыскания и стали книги «Восточные отцы IV века» и «Византийские отцы V-VIII веков». Но вот парадокс, до сих пор эти два тома Флоровского являются лучшим, наиболее ярким и цельным изложением учения Отцов, наиболее близким к оригиналу слепком их мысли.

Кто-то помнит сложные отношения Флоровского с евразийским идейным течением от участия в совместных проектах и гордого «мы, евразийцы» в некоторых статьях, до решительного размежевания в жестком эссе «евразийский соблазн». В знаменитой статье «Евразийский соблазн»  Философ упрекнул недавних соратников в том, что залюбовавшись «жизнью» кипящей в Советской России, евразийцы забыли о Правде, «а бывает ведь и злая жизнь». Что дав в слове «Евр-Азия» решительный перевес корню «Азия», евразийцы тем самым забыли не о Западе, не о его латинстве и протестантстве, атеизме и масонстве, а о Христе, о Христианстве, которое является основой всех цивилизаций европейского корня и Западной, и Византийской и Русской. Если Запад отрекается от Христа, он отрекается от европейского в себе. Для православной же России такое отречение, растворение в многоконфессиональных азиатских просторах равнозначно было бы потере самой себя.

При этом назвать Флоровского «западником» ни в коем случае нельзя. Да, его жизнь в итоге стала довольно успешной карьерой профессора Гарварда и Принстона – кумира молодых американских славистов. Но надежды русских эмигрантов первой волны, что, вместе со знаниями, они принесут на Запад и любовь к России остались тщетными. Да, Флоровский активно участвовал в зарождении экуменического движения, в котором, как он надеялся, христианам Европы и Америки удастся найти и отстоять свои общие истоки, некогда объединявшую их Истину. Но Флоровский был всегда уверен, что полнота этой истины находится только в Православии и свидетельствовал об этом инославным неустанно. Однако эти его надежды потерпели крах еще при жизни – в 1970-е годы больной старик ужасался хиппизирующейся и деградирующей Америке, отвернулся с негодованием от экуменизма, хотя до «гей-священников» оставалась еще четверть века.

Парадоксально, но факт, тексты Флоровского свою главную работу делали не на Западе, где он был уважаем, читаем и признан, а в России, где его книги и статьи распространялись в самиздате, на ротапринте, в машинописных копиях самопальных переводов. Для официальной советской печати Флоровского, с его резко антисоветской позицией не существовало – этим он отличался от других крупных богословов В.Н. Лосского и о. Иоанна Мейендорфа, чьи произведения были полулегальны. Но зато самиздатское издание «Путей русского богословия» считалось высочайшей ценностью.

3423575_sbig1
Да и современному читателю Флоровский известен прежде всего как автор «Путей» – соединивших в себе научное академическое исследование русской богословской школы первой половины XIX века и собрание пристрастных, порой желчных, критических очерков о русских мыслителях второй половины того же века – Достоевском, Леонтьеве, Розанове, Толстом, Флоренском. Нашлось место даже поэзии Александра Блока. Эта часть книги была, разумеется, не столько о богословии академий, сколько о смятениях и шатаниях русской мысли.

Приговор Флоровского был жестоким. Язвительный Бердяев резюмировал его в формуле «беспутья русского богословия». Отойдя от византийских начал, от христианского эллинизма, запутавшись в тенетах западного пленения, русская мысль всё пыталась сказать в XIX веке своё особое слово миру. Но большая часть этих слов оказывались переписыванием задних страниц немецкого учебника. Оторванная от православных корней, наша претензия на оригинальность превратилась в творческое бесплодие.

Нельзя сказать, что Флоровский безусловно прав. Да, русская мысль в XIX веке находилась во многом в заложницах немецкой. Но отрицать оригинальность и огромное мировое значение этой оригинальности в идеях славянофилов, Н.Я. Данилевского, В.И. Несмелова и особенно в пророческих прозрениях Достоевского – попросту невозможно. Но Флоровский был прав в главном – без опоры на свои корни, а эти корни – византийская мысль и опиравшееся на них древнерусское боговидение, русская идея и в самом деле давала часто холостые обороты и переходила на рельсы национального нигилизма, уничтожения самой себя, ну и русского народа и России заодно.

14-7-2
Программа Флоровского была проста: «назад к отцам». Язык святых отцов поздней античности и Византии – это вечный язык Православия и другого быть не может. Нельзя бесконечно перекраивать нашу веру по модной книжке немецкого профессора и называть это русским духом. Нужна аскеза мысли – подчинение её тем, в ком говорил Дух Святой. Чтобы началось подлинное творчество, чтобы мы могли понять где же то действительное и оригинальное новое, что может дать русская мысль, нужно поставить её с головы на ноги православного предания.

«Неопатристический синтез» зачинателем которого стал Флоровский, оказался настоящей гуманитарной революцией. Церковная интеллигенция (в хорошем смысле слова) полюбила отцов, полюбила Византию. Православные мыслители начали больше читать и изучать и меньше выдумывать и торопиться излагать. Богословие стало серьезной интеллектуальной практикой, причем осуществляемой по определенным и четким правилам.

Для самого Флоровского хождение по «путям» стало драматическим столкновением с самым влиятельным, и от того особенно опасным для русского богословия направлением философской мысли – «софиологией», идеей «всеединства». До сих пор в популярных публицистических переложениях русской мысли можно услышать, что основная её особенность – это опор на «всеобщее», пренебрежение к частному, к индивидуальности. «Соборность» порой трактуют у нас едва ли не как власть толпы, точнее как власть тех, кто присвоил себе полномочие от имени этой толпы говорить, прикрывая заботой о всеобщем самый беспощадный диктат злой личной или групповой воли.

В фантазиях о «всеединстве» размывались и стирались фундаментальные границы между человеком и толпой, между злом и добро, раем и адом, Богом и человеком. Всё восходило к единому началу и в единое начало должно было возвратиться. История оказывалась бессмыслицей. Индивидуальное существование, достоинство человеческой личности – злом, грехом, который надобно преодолеть.

Флоровский справедливо видел в этом возрождение страшнейшего врага Христианства – античного гностицизма и вступил в решительную борьбу, которая отравила многие годы его преподавания в Сергиевском институте в Париже. Сам отец Сергий Булгаков, бывший ректором института, чьим невольным оппонентом, а порой и обвинителем выступал Флоровский, оставался к нему неизменно благожелателен. Но сторонники интеллигентской групповщины старались превратить конфликт идей в конфликт личностей. Это принесло о. Георгию немало огорчений, но зато в этом споре выкристаллизовались его собственные философия и богословие являющиеся, пожалуй, одним из высших достижений русской мысли.

image00737
В центре мировоззрения Флоровского лежит идея Творения. Бытие не произрастает, не развивается из неких первоначал, а приводится от небытия в бытие творческим словом Бога. А значит основы всего существующего – не случайны, не произвольны, а положены самим Творцом. Индивидуальное, частное, личное сотворено Богом, а потому имеет ценность в вечности. Разнообразие мира – не следствие отпадения одинаковых благих Духов от божественного замысла, как учил древний еретик Ориген (полемика с оригенизмом – один из основных мотивов богословской мысли Флоровского). Разнообразие, непохожесть, — самый фундамент этого мира.

И конечная точка бытия мира – эсхатологический предел, состоит не в том, чтобы личности и вещи слились в некое неразличимое бесформенное нечто, а в том, чтобы всё достойное в творении во всей своей индивидуальности приобщилось к божественной жизни. «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом» не уставал повторять Флоровский изречение святителя Григория Богослова.

Флоровский со всей решительностью заявляет: Библия есть история. Это священная история реальных и судьбоносных событий, а не собрание произвольно толкуемых аллегорий. Библия – это Откровение Божие, запись того как и что Бог открывал о Себе человеку. Но Откровение это именно откровение, открытость, а не система малонепонятных намеков. Чудо Священной Истории не в том, что Бог рассыпает по земле таинственные знаки, а в том, что Он открыто являет Себя, в том числе и среди самых, вроде бы, недостойных предметов. Не надо пытаться увидеть в числе верблюдов Авраама таинственные намеки. Надо восхититься тому, что Господь явился среди авраамовых верблюдов, а родился в яслях. И именно эти верблюды и ясли удостоверяют действительность, реальность свершившегося богоявления, тот факт, что оно произошло с нами в нашем мире, а не в некоем идеальном плане бытия.

Флоровский адаптирует к понятию христианской истории идеи Марка Блока и Робина Джорджа Коллингвуда – авторов в 1940-е годы произведших настоящую революцию в понимании того, что такое историческая наука. Христианство – это глубоко историческая религия, «религия историков» и потому исторический метод для христианской мысли принципиален. При этом историзм должен служить не ниспровержению, а утверждению христианства и в частности догмата. Ошибкой либеральной теологии было не то, что она рассматривала историческое происхождение догматов, а то, что их историчность как бы уменьшала их ценность. «Историческое» для метафизического сознания означало «неважное», «второстепенное», «несущественное». Для Флоровского же историческое означает – действительное, конкретное, состоявшееся, фактическое, и потому не отменяемое. В конечном счете, как показывает Флоровский, Христианство и есть истинное историческое мышление. Оно говорит о действительно совершившихся событиях, утверждает их действительность, и пытается постичь их смысл – в ретроспективе, как историю приуготовления Воплощения, и в перспективе, как историю, устремленную к эсхатологическому сбыванию миру. Христианство утверждает ценность эмпирического, исторического человека и происходящих с ним событий, потому что эти события в конечном счете ведут его к спасению или к гибели.

Фактом инициирующим и утверждающим историю является творение. Противоположность философии и богословия творения и философии и богословия рождения — один из важнейших пунктов мысли Флоровского. Понятие творения, возникновения мира из ничего – абсолютно чуждо языческой, эллинской мысли (как, кстати, и иудаизму, заметим в скобках). Мир и его происхождение – это одна из частных фаз метафизических колебаний некоей вечной первоосновы мира – это может быть Единое неоплатоников, Материя, или что-то еще, но некая истинная метафизическая реальность существует вечно, а возникновение нашего материального мира, — есть лишь частный момент в судьбе этой реальности. Чаще всего возникновение мира рассматривается как грехопадение истинной метафизической реальности, падение в конкретность.

Главным идейным врагом Флоровского является оригенизм. Казалось бы, зачем философу ХХ века из года в год, от статьи к статье и от книги к книге бороться с призраком умершего в III веке и осужденного в VI еретика. Однако, как показал Флоровский во многих своих работах, оригенизм не умер, не отошел в прошлое, а остается вечным соблазном христианской богословской мысли — превратить Бога в первоначало мира, к которому, по завершении очередного круга бытия, возвращаются все «отпадшие» сущности, исправляя ошибку своего сепаратного существования. Ересь, отождествляющая единство с благом, а множественность, индивидуальность с грехом и видящая благодать в преодолении индивидуальности воспроизводится в метафизическом стиле мышления постоянно.

Ориген, как христианин, конечно не мог презирать тварный мир, для него он Божие создание. И, в результате, он делает его, по сути, вечным – Бог всегда творец, значит тварный мир, в разных своих фазах существует тоже всегда и будет существовать вечно. Никакой истории у тварного мира нет и быть не может. И Бог Сын оказывается для Оригена лишь частным случаем творящего порождения мира, в общем-то высшим из творений, на каковой идее и вырастает всё арианство. Флоровский противопоставляет оригенистской мысли богословие святителя Афанасия Александрийского, который четко разводит «генезис» рождение Сына и «творение» мира.

Рождение Сына из сущности Отца вечно и не связано с творением. Творение совершается во времени и по воле, а потому между тварным и нетварным, между Богом и миром пролегает непреодолимая пропасть там, где между Отцом и Сыном совершеннейшее единство. Для Бога характерна неизменность, для твари – изменяемость. В изменчивости – сущность тварного начала. Но из неизменности Бога не следует, что Он «всегда» творит или в какой-то момент «начинает творить». Бог не «всегда» и не «начинает», поскольку и «всегда» и время возникают уже только в акте творения, являются категориями тварного бытия. Все эти «всегда», «момент», «начинает» – это конструктивные элементы тварного порядка, а потому к Богу не приложимы.

Флоровский предельно антиметафизичен. Как истинный «паламит» он видит в персональном существовании, личности, не грех, но сосуд для приятия Божией благодати. Именно конкретный человек должен быть спасен и обожен, а не «человечество вообще». Строго говоря, «человечество» погибнет, поскольку значительная его часть навсегда обрекла себя на богооставленность ада. Спасутся же конкретные люди, соединенные в единой Церкви с Христом Спасителем. Спасутся, потому, что выбрали Бога и стяжали Его благодать.

История рода человеческого, в понимании Флоровского, – не цепь трагических неудач и бессмысленной маеты, а пространство решения. Каждый человек призван Богом через откровение его в Иисусе Христе, совершившееся в конкретном пространстве и времени истории. И дело его жизни решить – где он окажется в последней точке, на Страшном Суде, в раю или в аду, с Христом или против Христа или против Бога. Выбор между раем и адом не произвольное решение Судии, а венец всей человеческой жизни, венец истории. Тем самым временная протженность в которой существуют мир и человек наполняется глубочайшим смыслом – каждый выбирает свою судьбу и Страшный Суд лишь закрепляет её. Образ рая и ада – это закрепленный в вечности образ самоопределения человека во времени.

florovsky-340x160
Дистанция между Богом и человеком, между Творцом и творением абсолютна. Человек является не низшим аспектом всеединого безликого бытия, высшим аспектом которого является Бог. Бог как три единосущих личности творит бесчисленное множество человеческих личностей и призывает их к общению с Собой во Христе. Господь Иисус Христос, Спаситель и Искупитель – это воплотившийся Сын Божий — неустанно напоминает Флоровский. Божественная личность восприняла на себя полноту человеческой природы и стала одним из нас, чтобы каждый из нас по благодати приобщился к божественной жизни.

Не следует думать, что спасает одна лишь благодать Святого Духа — сама Жертва Христова, совершенная в конкретном времени и лежащая в основании Церкви, это жертва за спасение каждого конкретного человека. Здесь Флоровский Церковь не только единство в Духе, но и единство во Христе, распятом же за ны при Понтийстем Пилате, единство в Теле Христовом, вне которого нет спасения. Здесь Флоровский решительно несогласен с другим столпом православного богословия в ХХ веке — Владимиром Лосским, «разделившим» Церковь на статический христологический аспект и динамический пневматологический. Якобы аспект Церкви как единства человечества по природе связан с Христом, а множественность индивидуальностей связана с Духом Святым. Формуле «единство во Христе — множество в Духе» Флоровский в исключительно важной для понимания его мысли работе «Христос и Его Церковь» противопоставляет видение Церкви как встречи множества со Христом и обретения единства в Духе Святом. И богословие Флоровского здесь, конечно, гораздо ближе к святоотеческому, чем формулировки Лосского, который в данном случае последовал за увлекшей его красивой простой схемой (специально это отмечу, поскольку сегодня у православных богословов есть тенденция принимать абсолютно все построения Владимира Николаевича как абсолютную истину).

Бог творит историю как пространство приближения человека к Богу, и Сам же входит в эту историю, освящая её. История из потока бессмысленных частностей превращается в рассказ о деяниях Божиих. Становится Священной Историей. И не случайно, что Священное Писание христиан, Библия, — это собрание преимущественно исторических книг, что четыре Евангелия и Деяния – это история Христа и апостолов. Что даже апокалипсис – это пророческое видение Истории.

florovsky_20111957
В этом открытии индивидуального и исторического, в понимании ценности человеческой личности и ценности события, становящегося священным событием, в этой нравственной строгости, не обещающей злодеям никакой «метафизической амнистии» всеобщего слияния и восстановления – непреходящая ценность богословия самого Флоровского, выразившегося в таких его замечательных работах, как «Тварь и тварность», «О смерти крестной», «Воскресение жизни», «Положение христианского историка», «Откровение и истолкование» и многих других. К сожалению, эти работы для нашего читателя практически неизвестны. И Флоровский остается для него преимущественно как язвительный критик чужого, якобы не давший ничего своего. «Своё» Флоровского оказалось по большей части под спудом. Один раз, усилиями автора этих строк, была издана в 1998 году книга богословских работ Флоровского «Догмат и история», но её давно уже днем с огнем не сыскать даже в букинистах.
Слава Богу сегодня есть интернет, а потому знакомство с этими работами гораздо проще и я надеюсь, что творчество одного из крупнейших русских богословов и философов, удивительно яркого представителя русского христианского персонализма, не будет забыто, как не забыта оказалась та революция, решительный поворот от немецких учебников к византийским подлинникам, которую он произвел в нашей умственной жизни.

Для изучения жизненного пути о. Георгия по прежнему незаменима работа Эндрю Блейна, вошедшая в книгу «Георгий Флоровский: священнослужитель, богослов, философ» (М., 1995). Российская наука недавно совершила прорыв в изучении творчества Флоровского с выходом книги «Георгий Васильевич Флоровский» под редакцией А.В. Черняева (М., РОССПЭН, 2015) в которой коллективом исследователей всесторонне рассмотрено философское и богословское наследие мыслителя. Особое внимание уделено его философии и богословию истории, определенным авторами как «конкретный историзм».

На основе статьи «Все пути ведут в Царьград» в журнале «Свой»,  Декабрь 2014.

Содержание книги «Догмат и история»

(Ссылки на переводы не всегда соответствуют версиям, включенным в книгу)

От составителя

От редактора

Откровение и истолкование

Положение христианского историка

Понятие творения у святителя Афанасия Великого

Тварь и тварность

Cur Deus Homo? О причине воплощения

Приснодева Богородица

О смерти крестной

Воскресение жизни

Империя и пустыня. Антиномии христианской истории

Противоречия оригенизма

Антропоморфиты египетской пустыни. Часть первая

Феофил Александрийский и Апа Афу из Пемдже. Антропоморфиты египетской пустыни. Часть вторая

Ориген, Евсевий и иконоборческий спор

Святитель Григорий Палама и традиция отцов

О почитании Софии Премудрости Божией в Византии и на Руси

О воскресении мертвых

О последних вещах и последних событиях

Вы можете поддержать проекты Егора Холмогорова — сайт «100 книг», Атомный Православный Подкаст, Youtube-канал со стримами и лекциями — оформив подписку на сайте Патреон

www.patreon.com/100knig

Подписка начинается от 1$ — а более щедрым патронам мы еще и раздаем мои книжки, когда они выходят.

Или оформить подписку на платформе Boosty (варианты поддержки от 100 руб)

https://boosty.to/100knig

Так же вы можете сделать прямое разовое пожертвование на карту

4276 3800 5886 3064

или Яндекс-кошелек (Ю-money)

41001239154037

Спасибо вам за вашу поддержку, этот сайт жив только благодаря ей!


Фаина Савенкова, Александр Конторович. Стоящие за твоим плечом Нет комментариев

Фаина Савенкова, Александр Конторович. Стоящие за твоим плечом

Михаил Меньшиков. Письма к русской нации Нет комментариев

Михаил Меньшиков. Письма к русской нации

А.А. Зализняк. Древненовгородский диалект Нет комментариев

А.А. Зализняк. Древненовгородский диалект

Никита Хониат. История Нет комментариев

Никита Хониат. История

No Comment

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Метки

Ваш браузер не поддерживает тег HTML5 CANVAS.

Егор Холмогоров. Категории русской цивилизации