Феопомп, или о чуде

Феопомп, или о чуде

В ноябре 2011 года, когда общественность переживала и волновалась по поводу огромных масс людей, собравшихся к Поясу Богородицы и потоком лились рукопожатные истерики я, наряду с двумя чисто публицистическими текстами «Неудобство святынь» и «Всякая слава, честь и поклонение»,  написал этот маленький сократический диалог о суеверии и чуде.
В отличие от «Демократа» — это не сатира, а юмор, и текст не длинный, а весьма короткий, содержащий ровно один тезис и одну мысль.
Егор Холмогоров. 11 января 2014 г.

Сократ, Феопомп
— Приветствую тебя, Сократ! Что это за бесчисленное множество эллинов, и ты среди них, устремились сегодня к Акрополю? Хвост этой толпы я заметил еще у Пникса, а голова заходит в Пропилеи. Быть может они устремились к портику? Неужто Зевксис изобразил нечто прекраснее тех виноградных ягод, которые птицы слетелись клевать, а Паррасий задернул их еще более достоверным, нежели прежде, покрывалом?
— Здравствуй и ты, Феопомп! Что до афинских живописцев и скульпторов, то они теперь соревнуются пририсовывая гермам новые фаллосы, но граждане взволновались не поэтому. Неужели ты не слышал, что к нам от Фракийского побережья доставлен пояс Девы?
— Не слышал, нет. Да и о поясе узнаю впервые от тебя.
— Рассказывают, что этот пояс Афина подарила Одиссею перед его отплытием от Трои. Но когда его корабль у скал Святой Горы потерпел крушение, то пояс покинул героя, но не утонул, а был принесен к берегу то ли бисалтов, то ли эдонов. Сейчас же Клеон, принявший стратегию под Амфиполем из рук проштрафившегося Фукидида велел перенести его с большими почестями в Афины и возложить в храме Девы на Акрополе. Туда и устремлены все граждане, ведь пояс привезли только намедни.
— Теперь понятно, почему столь людна эта процессия. Но почему я вижу в ней столько женщин? Обычно ведь у вас торжества для мужей и для жен не смешиваются.
— Все дело в том, Феопомп, что о поясе этом ходит слава, будто он обладает живительной силой разрешать жен от неплодия и даровать детей даже тем, кто давно уже отчаялся иметь потомство. И вот множество женщин со всей Аттики, как, впрочем, и немалое число мужчин, устремились скорее к храму Девы, лишь бы прикоснуться к её опоясанию и надеются на то, что заступница осенит их за это многочадием.
— Новые дети и в самом деле не помешают вам, если вспомнить, сколько людей вы потеряли за время чумы и сколько воинов полегло в битвах с лакедемонянами и беотянами. Но что же ты тут делаешь, сын Софрониска. Никогда прежде я не замечал в тебе одержимой тяги иметь потомство.101093388_large_1298641_
— Виной тому моя Ксантиппа. Помнишь ли ты, как Фемистокл говорил, что его сын самый влиятельный человек во всей Элладе. Ибо над Элладой властвуют афиняне, над афинами он, Фемистокл, над ним – жена, а над женою – их сын. Мне же ни афиняне не подвластны, ни на Ксантиппу управы не найти, так что может быть если она понесет и родит сына жизнь моя, и в самом деле, немного облегчится. Сейчас же, как на решение гелиастов, на ее слова нет ни апелляции, ни пересмотра. Так что я стою здесь покорно, держу зонт, корзинку и небольшой складной стул, и стараюсь хоть немного согреться под свирепыми порывами Борея, которые нередки в этом месяце.
— А где же Ксантипа?
— Кажется где-то впереди, ругается с распорядителями процессий. Прошел слух, что некоторые жены стратегов прошли к святилищу в обход очереди, ссылаясь на то, что должны спешить проводить своих мужей в походы. И вот афинянки гневно указывают пританам, что исономия в этом городе существует не только для мужчин, но и для женщин. А где какая-нибудь свара, там и Ксантиппа всегда будет и гоплитом, и стратегом.
— Что ж, Сократ! Ты меня немало обрадовал своим признанием, что не по своей воле стоишь здесь. Я то уж испугался – не лишился ли наш Сократ разума и не поверил ли в бабьи сказки про ковры-самолеты, скатерти-самобранки, пояса богинь и прочее, чему место лишь в поэмах рапсодов и чему мудрейшему мужу просвещеннейшего града эллинов верить, может быть, и вовсе не следует.
2e5b3235-f217-4935-85ec-b0e3ee08a6b2.medium— Отчего же, Феопомп. Так как я не считаю себя мудрым и знаю лишь то, что ничего не знаю, то должен признаться тебе, что и рассказ о поясе меня не смущает, и в пользу его я готов поверить, и из поручений Ксантиппы нет того, которое я исполнял с большей охотой, чем нынешнее.
— Как, Сократ, неужели и ты подвластен этому суеверию и думаешь, что от прикосновения к мнимому поясу Девы неплодная жена зачнет и неплодный муж исцелится? Неужто ты и впрямь рассчитываешь получить от этого какую-то пользу?
— Пользу я несомненно получу. И если Ксантиппа понесет и если так и останется праздной. В любом случае я не буду раскаиваться. Если случится первое, то она наградит меня детьми и может быть сыновьями. Если же произойдет второе, то богиня убедится, что я готов служить ей и без корысти, а жена, что готов проявить смирение не только при ее капризах, но и в деле существенном.
— Удивляешь ты меня, Сократ, признавая то, что несообразно с разумом и принадлежащее к области суеверий.
— Где же ты видишь несогласие с разумом Феопомп?
— Считаешь ли ты, Сократ, что космос устроен целесообразно и подчинен единому закону?
— Да. Думаю, что отрицать это невозможно.
— И не зовем ли мы именно этот закон Зевсом?
— Именно так. В Законе мы чтим Зевса и в Зевсе — Закон.
— И если даже и верить, что в богах мы чтим не свою мысль о космосе, как полагали Ксенофан и Протагор, а его действительных устроителей, то не сочтем ли мы эту закономерность и целесообразность высшим и прекраснейшим из божественных творений?
— Соглашусь с тобой и здесь.
— Ну и Афину ты, сын Софрониска, конечно же признаешь дочерью Зевса.
— В этом, конечно, все согласны и не знаю никого, кто бы в этом усомнился.
— Но если так, то как сын и дочь подчинены воле и закону отца, так, конечно, и она подчинена Зевсову закону и не совершит ничего, что бы ему противоречило?
— Да, конечно, мы прославляем в богине исполнительницу закона, а не ее нарушительницу.
— Ну так скажи же мне Сократ, как тогда, в противность установленному Зевсом закону, Афина могла бы бесплодную смоковницу сделать плодоносящей, а бесплодную утробу плодовитой? Разве не восстала бы она тем самым против воли отца и не внесла бы в порядок космоса раздор и мятеж?
— Ты, Феопомп, считаешь, что лишь исцелять неплодных богине не подобает, или же и другие приписываемые ей и прочим богам удивительные дела ты считаешь несогласными с природой?
— Ну все – не все, но те из них, которые противоречат установленному для природы Закону я считаю вымыслом и суеверием, придуманными людьми с тем, чтобы сочинить себе радость, а в горести избежать безысходности, но с истиной не согласными.
— Тогда скажи мне вот что, случалось ли тебе присутствовать на гекатомбах, которые приносятся богам в случае сильной засухи?
— Да, конечно, кому не приходилось – особенно тогда, когда дождя не бывает по два-три месяца и все опасаются того, что земля, отданная богами эллинам не даст даже обычного ей скудного урожая.
— Ну и конечно ты признаешь, что, совершая гекатомбы, мы просим у богов вмешательства и дарования дождя.
— Конечно же! Зачем, как не за этим, совершается стотельчая жертва?!
— Выходит мы, Феопомп, принося эту жертву требуем у богов изменить закон Зевса и доставить нам дождь вопреки тому, что влага в небесной области не скопилась в должном количестве и не собралась в облака. Смотри, отвечай осторожно, все Афины, благодаря Аристофану, знают теперь, что я главный знаток облаков и лучший их друг.
— Да, Сократ. Выходит что мы требуем от богов изменения закона и того, что несогласно с природой.
— А значит и моление и дожде тебе придется признать суеверием?
— Придется. Ты доказал мне это ясно.
— Погоди, Феопомп, не торопись. Может быть ты еще раскаешься в своей поспешности. Скажи, слышал ли ты об Аравии, находящейся во владениях царя – на пути из Египта в Вавилон?
— Конечно, слышал.
— А о Ливии, что расположена к заходу от Египта ты имеешь представление?
— Еще бы. Не так давно я ходил с десятком афинских триер на помощь сатрапу, начавшему войну со знатнейшим из ливийских вождей. Тот попортил нам немало крови, несколько месяцев мы пытались изловить его в пустыне и, все-таки, настигли и предали его, по повелению, ужасной казни. Мы так ловко исполнили поручение, что теперь сатрап просит Совет отправить нас в устье Оронта, дабы и там сокрушить его врагов. А за это обещает афинянам помощь в борьбе с лакедемонянами.
— Не одобряю я того, когда эллины становятся цепными псами у варваров. Но скажи мне сейчас о другом. А часто ли командовавший вами стратег совершал гекатомбу, чтобы призвать дождь и облегчить ваши муки в пустыне?
— Клянусь Зевсом, ни разу! Ведь это было бы совершенно бессмысленно вызывать дождь в стране, вся природа которой не допускает даже мысли о дожде! Ведь если в этой пустыне и дует ветер, то приносит он с собой только песок, а не влагу. И нет никаких растений, поскольку те нуждаются в воде.
— Значит там, где это противно природе страны, просить богов даровать дождь – бессмысленно?
— Именно так!
— Не пришли ли мы с тобой, Феопомп, к тому, что там, где эллины или варвары взывают к богам с просьбой о дожде, там в их просьбах и надеждах нет подобной бессмыслицы, ибо природа страны скорее пробуждает надежду о дожде, чем её угашает?
— Да, Сократ.
— И не зовем ли мы засухой такое положение дел, которое этой местности скорее не присуще, чем присуще? Не будем ли мы считать засуху нарушением обычного порядка вещей?
— Пожалуй, что так оно и есть. Ведь если бы засуха случалась каждый год или, хотя бы, через год, то земледелие в такой стране было бы вовсе невозможно.
— Значит именно дождь, а не бездождие, будет исполнением закона Зевса, установленного для этой страны.
— Да. Это так.
— А бездождие мы назовем преступлением закона?
— И с этим мне придется согласиться.
— А что ты знаешь более естественное, разумное и приятное богам, нежели людская просьба исполнить богоустановленный закон и истребить его преступление?
— В самом деле – если что богам и приятно, то именно это!
— Ну а теперь скажи мне, Феопомп, является ли законом, установленным Зевсом для жен, деторождение, или же неплодие?
— Конечно деторождение, а никак не неплодие.
— И значит жена, которая родит, живет согласно естеству, а та, которая страдает от неплодия, оказывается жертвой преступления Зевсова закона?
— И преступление это весьма тяжкое…
— Вот и скажи мне, если бы ты пребывал в области могущественного царя, ты бы подчинялся установленному им закону?
— Думаю, что да. И чувство гостеприимства и страх наказания удержали бы меня от того, чтобы нарушить этот закон.
— А если бы кто-то известный тебе или неизвестный нарушил этот царский закон по отношению к тебе, например похитил нечто тебе принадлежащее, ты бы, конечно, бросился бы во дворец к царю, стал бы молить о защите, потребовал бы суровой кары для преступника и возвращения твоей вещи?
— Поступить иначе было бы с моей стороны неразумно и против моей же пользы.
— А если бы ты проведал, что у царя есть прекрасная дочь, могущественная в прошениях у отца и милостиво склоняющая слух к просителям, более того, неустанно деятельная в защите каждого, кто прибегает к ее покровительству, разве не бросился бы ты к ней в покои, не обнимал бы ее колени, и не просил бы исходатайствовать у отца скорейшее и благоприятнейшее для тебя решение твоего дела?
— Да. Разумеется я так бы и поступил.
— Так скажи мне, за что же ты осуждаешь этих добрых афинянок, которые поступают не иначе, чем поступил бы ты. Они хотят вернуть похищенную у них каким-то демоном вещь – правильное плодоношение. Они знают царский закон, согласно которому каждой жене надлежит родить в положеный срок дитя, а та, которая не родила, либо уклонилось от этого добровольно, либо лишена почему-либо полагающейся им защиты от нарушения закона естества. Они бросаются к той, которая, как рассказывает нам Гомер, всегда была надежнейшей заступницей людей перед престолом своего Отца и просят ее защиты в восстановлении справедливости. Где же здесь ты видишь суеверие?
— Затрудняюсь ответить тебе, Сократ.
— Может быть они просят о чем-то дурном?
— Нет.
— Но, может быть, они требуют отобрать что-то у других и передать себе?
— Нет.
— Или, быть может, ты подозреваешь их в том, что они просят о том, в чем на самом деле не нуждаются?
— Нет, клянусь Палладой, и в этом я их не подозреваю!
— Тогда в чем же основание твоего упрека в суеверии?
— О да, Сократ. Теперь я вижу, что в моем упреке не было никакого основания. И в самом деле они просят Деву не нарушить Закон, но его исполнить.
— Так давай же помолимся богу о том, чтобы Дева была милостива к нам и к этому городу и исполнила молитвы этих добрых женщин. Впрочем, молитвы наши будут недолгими, — вот идет моя Ксантиппа, раскрасневшаяся и разгоряченная. Наверное она опять побранилась с предводительницей знатных афинянок Гиппоксенией. Две кобылы терпеть не могут друг друга и при каждой встрече кусаются как жеребята. И похоже на сей раз моя проиграла, а значит мне достанется упреков и тумаков.

Вы можете поддержать проекты Егора Холмогорова — сайт «100 книг», Атомный Православный Подкаст, Youtube-канал со стримами и лекциями — оформив подписку на сайте Патреон

www.patreon.com/100knig

Подписка начинается от 1$ — а более щедрым патронам мы еще и раздаем мои книжки, когда они выходят.

Или оформить подписку на платформе Boosty (варианты поддержки от 100 руб)

https://boosty.to/100knig

Так же вы можете сделать прямое разовое пожертвование на карту

4276 3800 5886 3064

или Яндекс-кошелек (Ю-money)

41001239154037

Спасибо вам за вашу поддержку, этот сайт жив только благодаря ей!


Наполеон Бонапарт Нет комментариев

Наполеон Бонапарт

Николай I. На твердом основании страха Божия Нет комментариев

Николай I. На твердом основании страха Божия

Что такое Малая Русь и откуда она взялась? Нет комментариев

Что такое Малая Русь и откуда она взялась?

Гости из будущего. Как попса сожрала брежневский эллинизм Нет комментариев

Гости из будущего. Как попса сожрала брежневский эллинизм

2 комментария

  1. Отменно!
    О, Холмогоров, отдайся литературному творчеству!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Метки

Ваш браузер не поддерживает тег HTML5 CANVAS.

Егор Холмогоров. Категории русской цивилизации